Читаем Алиенист полностью

Но тут вмешалась Сара. Взволнованно и даже нетерпеливо она отметила, что Крайцлер настойчиво возвращается к предположению, будто убийца прекрасно осознает природу своих деяний и жаждет ареста — но вместе с тем продолжает бродить по ночам и резать юных мальчиков. И если мы намерены придерживаться мнения о его вменяемости, у нас остается нерешенным извечный вопрос: для чего ему это необходимо и какое удовольствие он находит во всей этой резне? Прежде чем ответить, Ласло сделал паузу, тщательно взвешивая слова. Так же, как и я, он понимал, что ночь для Сары выпала тяжелая. Кроме того, он знал, что после таких зрелищ человеку совершенно не хочется анализировать душевное расположение их творца: печаль, ярость и ужас слишком велики. Но именно сейчас, учитывая яркость момента, такой анализ и необходим. Сару следовало мягко переубедить, переведя ее внимание на задачу, стоявшую перед нами, и Ласло подошел к задаче окольным путем, начав задавать ей мягкие и на первый взгляд бессвязные вопросы.

Представьте, сказал он, что вы входите в огромный зал с осыпающимися сводами, который заполнен эхом беспрерывного бормотания тьмы людей, разговаривающих сами с собой. Все они распростерты вокруг вас на полу, многие плачут. Где вы оказались? Ответ Сары был мгновенным: в сумасшедшем доме. Возможно, ответил Крайцлер, но ведь это может быть и церковь.

В одном месте такое поведение может считаться признаком безумия, в другом — не только проявлением вменяемости, но и обязательным для всякого уважающего себя человека. Крайцлер попробовал привести и другие примеры: если женщина и ее дети подвергаются угрозе насилия со стороны группы нападающих, а единственным оружием в распоряжении матери оказывается мясницкий тесак, — сочтет ли Сара ее попытку расчленить нападающего признаком безумия? Или другая женщина, узнавшая, что ее муж бьет детей и понуждает их вступать с ним в половую связь, перерезает благоверному горло посреди ночи — можно ли это считать неоправданной жестокостью? Сара ответила, что не собирается отвечать на все эти вопросы и считает их весьма далекими от того, чем мы в данный момент занимаемся. На что последовало быстрое возражение Ласло: единственная разница, объявил он, заключается в отношении Сары ко всему этому. Взрослый, защищающий ребенка, или ребенок, защищающий сам себя, является контекстом, в рамках которого Сара в состоянии оправдать любую, пусть самую ужасную жестокость; но что если наш убийца рассматривает свои нынешние действия как именно такого рода защиту? Может ли Сара изменить свою точку зрения, чтобы принять за данность тот факт, что каждая жертва и ситуация, ведущая к убийству, перекликаются в сознании убийцы с далеким эхом угроз и насилия, и по причинам, которые нам еще предстоит выяснить, он вынужден принять жестокие меры, дабы защитить себя?

Сара выслушала это все с явной неохотой. Меня же, напротив, удивило, насколько мое собственное мнение совпадаете мнением Крайцлера. Вероятно, коньяк раздвигал рамки моего обычного мышления — как бы там ни было, я подал голос и заявил, что в таком случае каждое мертвое тело в свете того, что сказал Ласло, должно быть чем-то вроде зеркала. Крайцлер удовлетворенно сжал кулак и ответил: вот именно — тела действительно были зеркальными отображениями кошмаров, оказавших воздействие на развитие личности убийцы. И подойдем ли мы с биологической стороны, сосредоточившись на формировании того, что профессор Джеймс называл «нервными связями», либо изберем путь философский, который неизбежно приведет нас к дискуссии о развитии души, — так или иначе, нам суждено прийти к одному решению: для человека, которого мы ищем, насилие — не просто часть натурального поведения, но и отправная точка жизненного опыта. То, что он видел, глядя на тела мертвых детей, — лишь отражение того, что, по его мнению, некогда в прошлом, пусть лишь психически, проделывали с ним. Естественно, когда мы смотрим на тела, первой нашей мыслью становится жажда мести и желание защитить будущих жертв. Ирония в том, что убийца верил, будто испытывает те же чувства: возмездие за свое сломанное детство и желание оберечь свою измученную душу.