Читаем Алиенист полностью

— Христианский календарь, — сказала она, показав ее мне. — Вам, я полагаю, удалось выяснить, почему он ему следует?

— Похоже на то, — пожал плечами я. — Виктор Дьюри был священником. Логично предположить… что… — Я попытался найти подходящее определение, но в итоге промямлил нечто похожее на Крайцлерово: — Уклад жизни в их доме, семейные традиции — всё, естественно, с ним совпадало.

Сара позволила себе легкую улыбку:

— Вот видишь, Джон? Ты был не так уж неправ, когда предполагал участие священника.

— Но есть и кое-что еще, — продолжал я, стараясь в точности припомнить ход нашей беседы с Адамом Дьюри, когда мы уже уезжали с его фермы. — Преподобный Дьюри питал особую слабость к праздникам — всякий раз готовил к ним особенно проникновенные проповеди. Но вот его жена… — Собираясь с мыслями, я некоторое время медленно постукивал пальцем по столу. Затем, осознав важность этого соображения, резко поднял голову. — Именно его жена была главной мучительницей Яфета. Так сказал его брат. И самые страшные кары обрушивались на них именно в дни праздников.

Сару, судя по виду, это удовлетворило:

— Помнишь, как мы говорили, что убийца ненавидит лживость и лицемерие? Так вот, если отец проповедовал одно, а дома в то же время…

— Да, — пробормотал я. — Действительно.

Сара медленно вернулась к доске, а затем совершила поразительную вещь: взяла мелок и, не раздумывая, записала на левой ее части все, что я сказал. Ее почерк совсем не походил на аккуратные буквы Крайцлера, но в остальном выглядел вполне уместно.

— Он реагирует на циклический эмоциональный кризис, изводивший его всю жизнь, — уверенно произнесла Сара, откладывая мелок. — Иногда обострения настолько сильны, что приходится убивать. И то, которое случится через три недели, может быть худшим.

— Допустим, — согласился я. — Но я не помню значимых святых дней в конце июня.

— Значимых далеко не для всех, — поправила меня Сара, открывая календарь. — А вот для него…

Она протянула мне раскрытую книгу, я скользнул взглядом по странице и увидел дату: «Воскресенье, 21 июля — Иоанн Креститель». Глаза мои застыли.

— Большинство церквей уже не отмечают этот день, — тихо сказала Сара. — Но…

— Иоанн Креститель… — прошептал я. — Вода!

— Вода, — кивнула Сара.

— Бичем, — все так же шепотом продолжил я, внезапно проведя параллель, хоть и непрямую, но явную. — Джон Бичем…

— О чем ты? — переспросила Сара. — Единственного Бичема, которого я смогла обнаружить в Нью-Полсе, звали Джорджем.

Теперь настал мой черед подойти к доске и взяться за мелок. Постучав им по квадрату, обозначенному ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО, я начал сбивчиво объяснять:

— Когда Яфету Дьюри исполнилось одиннадцать, на него напал… изнасиловал… человек, работавший с его братом. Человек, которого он считал своим другом, человек, которому доверял. Этого человека звали Джордж Бичем. — При этом имени Сара слабо вскрикнула и поднесла руку ко рту. — Теперь, если Яфет Дьюри после всех убийств действительно берет себе фамилию Бичем, чтобы начать новую жизнь…

— Разумеется, — сказал Сара. — Он сам становится мучителем.

Я энергично кивнул:

— И в таком случае — почему именно Джон?

— Иоанн! — воскликнула Сара. — Очиститель!

Я хохотнул и сделал пометки в соответствующих участках доски.

— Это, конечно, пока лишь домыслы, но…

— Джон, — сказала Сара, аккуратно осаживая меня. — Вся эта доска — один сплошной домысел. Но тем не менее это работает. — Я отложил мелок и, обернувшись, увидел, что она просто сияет. — Теперь видишь, да? Мы должны сделать это, Джон, — мы просто обязаны двигаться дальше!

И, разумеется, мы двинулись дальше.

Так начались самые тяжелые и невообразимые двадцать дней моей жизни. Зная, что Айзексоны не смогут вернуться в Нью-Йорк раньше вечера среды, мы с Сарой взвалили на себя задачу истолковать и записать все данные, которые собрали за неделю, чтобы детектив-сержанты быстрее вошли в курс дела. Следующие несколько дней мы провели вдвоем в штаб-квартире, размышляя над фактами и — на менее очевидном уровне, который боялись признать сами, — стараясь воссоздать тот дух, что раньше царил в этих стенах, чтобы отсутствие Крайцлера не казалось таким невосполнимым. Все, что так или иначе было связано с Ласло, само по себе исчезло или расползлось по укромным местечкам, а стол его задвинули в угол, чтобы оставшиеся можно было вновь составить кругом — разумеется, меньшим, но мне хотелось бы называть его тесным. Ни мне, ни ей эти перестановки не приносили удовольствия, но нам, по крайней мере, удалось не впасть в уныние. И, как всегда, главнейшим для нас оставалась собранность: пока мы сосредоточивались на двух основных целях — предотвращении очередного убийства и поимке убийцы, — мы понимали, что без труда справимся с самым болезненным и запутанным в этом переходном периоде.