Как-то ненароком Василий Иванович поглядел, что сын смотрится в зеркало, изучая свое лицо. Старик отошел на цыпочках и, улучив минутку, решил в последний раз поговорить с Александром. Дело еще стояло на той черте, когда и жених мог, не пороча девушки, отказаться и невеста — указать «от ворот поворот», не срамя жениха.

— Что-то ты, сынок, стал очень задумчив, — начал Василий Иванович. — Мальчишник, что ли, устроить? Погуляй напоследях.

— Зачем людей смешить, батюшка! Я не мальчишка. Я не о том думаю.

— Правду сказать, молода она для тебя.

— Зачем молода? Засиделась в девках. Молодой майор ее не возьмет.

— Красавица…

— А что же? И я не урод.

— Верно: «молод, да смород, а и стар, да басок».[61] Больше пяти тысяч в приданое, кроме рухляди, из старика не выжать. Разорились они.

— Зато мы, батюшка, богаты…

— Кабы не стала транжирить. Покупать она любит. Вещи любит.

— Все в дом, а не из дома…

Александр повторял все прежние доводы отца, когда тот думал, что сын колеблется.

— Стало, так: «Жребий брошен»… А ты знаешь, ведь я у Головиной — помнишь Пелагею? — так я ее вам купил. Триста рублей дал.

— Какую Пелагею, батюшка?

— Вот на! И Пелагею забыл! Да помнишь, у Василия Васильевича домоправительница была, все его причуды до тонкости знала. Всем домом вертела, проныра баба.

— Та старушонка, серая и юркая, как мышь?

— Она. Пелагея. Не мудрено: если Прасковью Тимофеевну не сразу признал, то Пелагею и подавно.

Суворов поежился. Бывая с отцом в новом доме, он приметил Пелагею, хотя и не узнал. Низко кланялась и исчезала, не проронив ни слова. Вот она-то, оказывается, и вертела новым домом, а казалось, что он вертится сам собой.

Кубок Венеры Флорентийской

На третий день после свадьбы молодые, по обычаю, делали визиты. Маршрут составляли Василий Иванович с Прасковьей Тимофеевной так, чтобы, не делая лишних концов, управиться к вечеру: предстояло объехать пол-Москвы. Последний визит — в усадьбу посаженой матери.

Стоял крепкий морозный день. Карету, поставленную на полозья, запрягли шестерней с выносными и форейтором на первой паре. «Молодые едут собирать подарки» — так во дворе определили главную цель визитов. По дедовскому обычаю, в каждом доме, посещенном молодыми, им что-нибудь дарили.

Дарили иногда и ценные вещи, а то отделывались и пустяками. Старались не дарить новокупленных вещей, хотя иногда покупали вещи нарочно для свадебного подарка. Смысл обычая заключался в том, что подаренные вещи, переходя «из дома в дом», роднили людей между собой.

К концу дня зазябли кони, форейтор, кучер и выездные казаки. Зазябли и сами молодые: визиты были по необходимости краткие, и Суворов с Варварой Ивановной, выслушав поздравления, пожелания, поймав в них иной раз тонкую насмешку, перекинувшись двумя-тремя словами о том, что настали лютые морозы — «да тепло ль у вас в новом-то дому?» — не успев оттаять, прощались и торопились одеваться: Варвара Ивановна в соболью шубку, Александр Васильевич в генеральский плащ с бобрами. Казачок выносил за ними новый подарок. «Пошел!» Карета, визжа полозьями по снегу, грузно катилась дальше. И люди Суворовых не успевали отогреться на кухне или в ближнем кабаке и, коченея, проклинали все на свете.

В карете стало тесно от подарков. В ногах у молодых горою высились ларцы, ящики, пестрядинные мешки, рогожные кулечки, узелки в шелковых платках, узлы, тюки и даже целый цибик, с китайским чаем, зашитый в телячью шкуру шерстью внутрь. На ухабах подарки дребезжали. На поворотах гора их оплывала, распадалась. Рискуя заморозить пальцы, молодая поправляла вещи и вслух повторяла:

— В голубой ширинке — от Шихматовых. Кулечек — от Долгоруких. Это — от Голицыных. А от батюшки — знаю, что…

И она возвращала в который уже раз на самый верх пирамиды небольшой узкий полированный ящик, похожий на футляр для флейты, — подарок тестя молодому. Но ящик упорно сползал к ногам молодой. Что в нем? Не все дарили открыто, затем чтобы дома молодые могли ахнуть от изумления или посмеяться…

— Оставь, пожалуйста, ты заморозишь руку! — сердито молвил наконец молодой.

Предпоследний визит по маршруту — к свекру, в старый дом у Никитских ворот, и последний — к «птичнице», названой свекрови, на Яузу, и оттуда наконец домой.

Василий Иванович, вручив Варваре Ивановне небольшой футляр (наверное, бриллианты!), предложил молодым отогреться и выпить чаю. Оба отказались — «дома отогреемся». Скорей домой!

В прихожей Василий Иванович снял с вешалки и накинул на плечи Александра новую доху из пыжиков — свадебный подарок сыну.

— А что тестюшка подарил милому зятю? — спросил старик.

Молодая весело засмеялась:

— Что спрашиваете, батюшка! Сами знаете — нашу знаменитую родовую…

Василий Иванович покачал головой.

Храпя и дыша морозным стылым паром, поводя опавшими заиндевелыми боками, кони едва влекли тяжелую карету к дому «птичницы»…

— Не скидывайтесь, идите прямо в шубах! — крикнула Головина молодым с верху лестницы.