Читаем Александр Невский полностью

Пред таким противником Сбыслав был беззащитен. В нем жило постоянное, изматывающее по ночам желание любить, но он не знал, что это такое, поскольку ни разу не встретился с ответной влюбленностью, даже для Марфуши он оказался просто соломинкой, брошенной утопающему. Силы были далеко не равны: Гражина намеревалась штурмовать крепость, в которую еще не прибыл гарнизон.

А степь была заснеженной, морозной, бескрайней и пугающе чужой. А колеса скрипели, волы стонали, караван тащился с черепашьим упорством и скоростью, и время остановилось

– Меня впервые продали, когда мне было пять лет. Нет, даже не продали, а выменяли на кровного жеребца. Ты не знал матери, а я росла вообще без родителей, мы оба – яблочки, закатившиеся в сухой бурьян далеко от родимого ствола…

Это была дальняя разведка боем в поисках подступов к сердцу собеседника, и если Гражина прекрасно разобралась в том, что из себя представляет Сбыслав, то молодой боярин и до сей поры видел в ней только прекрасную оболочку. А внезапное вознесение его в сферы высокой ханской политики настолько кружило голову, что вдруг возникшее внимание девушки он воспринял всего лишь как дань его личным достоинствам, оцененным самим Бату-ханом. Это ласкало самолюбие, разогревало тщеславие и глушило все прочие чувства. Даже осторожность, не забывать о которой ему настоятельно советовал Чогдар.

В первом разговоре Гражина не позволила себе ни одной слезинки. Голос ее звучал тихо и печально, робкая улыбка как бы подсвечивала горесть пережитого, а редкие вздохи служили скорее демонстрацией роскошной груди, нежели боли одиночества.

– Мне было шесть лет, когда я впервые поняла, что у меня нет ни защитников, ни даже сочувствующих, что я живу в мире, в котором каждый сражается только ради себя. Помню, меня ввели в залу, в которой находились одни мужчины, и… – Гражина очень рас-считанно помолчала и столь же рассчитанно потупила глаза. – Совлекли с меня все одежды. Все, до единой. И мужские глаза рассматривали обнаженного ребенка, как рассматривают товар…

На самом– то деле ничего подобного с нею никогда не случалось, но задача требовала сочинения, а не истины, потому что сочинение воспринимается чувствами, а любая истина -только разумом. На этом этапе требовалось включать именно чувства, и глаза Сбыслава тут же отразили их включение. «Святая простота! – подумала она. – Ну, тогда не жди пощады, заносчивый представитель хана!…» И вздохнула:

– Наверно, я говорю что-то совсем тебе неинтересное. Прикажи служанке подать вина.

– Нет-нет, рассказывай.

Он сам принес вино и сладости, сам наполнил серебряные чарки. И от вздоха не удержался:

– Представляю, каково тебе было…

– И это – только начало, мой витязь, – загадочно сказала Гражина. – Только начало…

– Даниил Галицкий приближается к Сараю, мой хан, – доложил Чогдар. – С ним небольшая охрана, обоз с дарами и Бурундай.

– Он не успел подружиться с князем?

– Бурундай суров и неприветлив с детства.

– Пусть утроит свою неприветливость, – усмехнулся Бату. – Он должен довести Галицкого до раздражения, которое придется скрывать в моем дворце.

Чогдар лично передал это повеление Бурундаю, посоветовал поселить князя Даниила в юрте на окраине Сарая и выдержать там два-три дня. Бурундай так и сделал, не без удовольствия определив Галиц-кому совсем уж бедное жилье. И ушел, не сказав ни слова. Еды не давали, князь, его отроки и небольшая охрана питались всухомятку тем, что захватили с собой, но Даниил испытывал не раздражение, а весьма серьезную озабоченность, не понимая, за что ему демонстрируют столь подчеркнутое невнимание.

Бурундай объявился через два дня. Вошел в юрту с плетью в левой руке и мокрых сапогах, сказал, даже не притронувшись к лисьему малахаю:

– Следуй за мной один.

У входа в юрту ждали две монгольские лошади, на которых князь Даниил и Бурундай добрались до ханского дворца. Здесь знаменитый темник велел спешиться, сдать меч охране на входе и ожидать. Сам полководец тут же скрылся во дворце, но ждать князю пришлось недолго. Тот же Бурундай вскоре попросил идти за ним.

Князь Даниил шел следом за на редкость неприветливым темником, высоко задирая ноги во всех дверных проемах, хотя никаких порогов там не было. Только перед входом в тронную залу оказалась натянутая веревка, через которую Галицкий благополучно перебрался, увидел восседавшего на троне хана и тут же преклонил колена.

– Приблизься, князь Даниил Галицкий, – сказал Чогдар, исполнявший на этой встрече обязанности толмача.

Галицкий выпрямился, прошел к трону, еще раз низко поклонился и, как того требовали монгольские обычаи, уставился на хана, стараясь не моргать.

– Ты привез мне Галич? – мягко спросил Бату, выждав некоторое время просто для важности.

– Я привез тебе свою покорность, великий хан.

– Это разумно: покорность важнее городов, которые я могу взять сам. Король Венгрии отказался сдать мне свою столицу, а я все равно сижу на его троне. Ты узнаешь его трон, князь Галицкий?