Читаем Александр Миндадзе. От советского к постсоветскому полностью

В голливудской приключенческой картине «Она» (1935), последнем отблеске ар-деко, повлиявшем на диснеевскую «Белоснежку», пожилой ученый после семнадцати лет экспериментов с радиацией заболевает лучевой болезнью, но успевает убедиться, что продлевающий жизнь элемент, некогда найденный его предком в далекой Московии, существует. В поисках «ледяного пламени» его племянник отправляется далеко на север, где находит подземный город под властью вечно молодой правительницы: когда-то она искупалась в лучах «чистой радиации» и обрела бессмертие; однако повторное погружение в сияние сначала превращает ее в глубокую старуху, а потом убивает. Очевидно, что ни авторы фильма, ни создатель исходного романа – британский путешественник и писатель Генри Райдер Хаггард – ничего не знали о природе и воздействии радиации.

Радиация становится и сюжетной завязкой «Белокурой Венеры» (1932) Джозефа фон Штернберга: персонаж-химик отравлен изотопами и не надеется прожить больше года; его жена (Марлен Дитрих) делается любовницей богатого человека, спасает мужа, но теряет его доверие, семью и оказывается (к счастью, временно) на дне жизни. У фон Штернберга радиация выступает как экзотический и в некотором смысле модный псевдоним любой смертельной болезни. Мария Склодовская-Кюри, вместе с мужем открывшая полоний и радий, умерла от последствий облучения всего за год до выхода картины.

Две атомные бомбы, сброшенные США на Японию в августе 1945 года, последствия этих бомбардировок, мысль о том, что ядерное оружие могло оказаться в руках Гитлера, начало «холодной войны» и возрастающая угроза взаимного уничтожения – все это превратило радиацию из частного приключения в массовую фобию. Кино мгновенно откликнулось на запрос: уже в начале 1950-х на экранах Японии появилась несущая разрушение японская ящерица-мутант Годзилла. «Это был конец войны и… начало нового страха», – вспоминает свою реакцию на бомбардировки героиня Эммануэль Рива в фильме Алена Рене «Хиросима, моя любовь» (1959). Ее диалог с возлюбленным, японцем, иногда звучит за кадром, в кадре же – картины невиданных разрушений: опаленные тела первых жертв, изуродованные тела родившихся после, уничтожение еды, умирающие в море рыбаки, ужас перед накрапывающим дождем.

Однако, вопреки опасениям, Япония не превратилась в остров мутантов, по чернобыльской зоне водят экскурсии, в пустые дома въезжают «самоселы» – сегодня мы знаем, что мир после ядерной катастрофы обитаем. Кинематограф конца XX века создает картину постапокалиптического одичания, но не тотального вымирания – будь то «Письма мертвого человека» (1986) Константина Лопушанского или «Безумный Макс», снятый Джорджем Миллером дважды, в 1979-м и в 2015 году. Через год после Чернобыля американский телеканал Foх запустил комедийный мультипликационный сериал «Симпсоны»: вот уже тридцать лет в заставке каждой серии инструктор ядерной безопасности Спрингфильдской АЭС Гомер Симпсон вытряхивает из-за шиворота светящийся графитовый стержень – и продолжает движение к своему дивану. В «Гранд Централе» (2013) Ребекки Злотовски радиация становится постоянным и обыденным фоном для запретной любви двух молодых людей, работников АЭС, сыгранных Тахаром Рахимом и Лейей Сейду; здесь она – элемент триллера, привнесенный в мелодраму и даже в производственную драму: манипуляции по дезинфекции занимают значительную часть экранного времени, цена ошибки высока, но не предельна – потеря здоровья, бесплодие. Тем труднее нам сегодняшним, живущим в постъядерную эпоху, представить, какой подлинный ужас вызывала радиация в 1950–1960-х годах.

Глубоководное погружение в этот ужас – картина Стэнли Крамера «На берегу» (1959), высоко ценимая братьями Стругацкими («Письма мертвого человека», соавтором сценария которого был Борис Стругацкий, – отчасти полемика с Крамером). Весь мир уничтожен в ядерной войне, осталась только Австралия, у берегов которой всплывает одинокая американская подлодка. Последние влюбленности, последние коктейльные вечеринки – континент ждет, когда ветер принесет радиоактивные тучи с севера. Гибель откладывается, но не отменяется, как приближение планеты-убийцы в «Меланхолии» фон Триера. В финале картины Крамера длинные очереди тянутся на пункты выдачи снотворного. Смерть от лучевой болезни описывается героями в таких выражениях, что самоубийство представляется лучшим выбором. Влюбленные прощаются, один из героев (Фред Астер) убивает себя выхлопными газами гоночной машины, подлодка уплывает на север – команда хочет подняться на поверхность и умереть у родных берегов, как их товарищ, сбежавший во время предыдущего плавания в бухту Сан-Франциско. За несколько секунд до финальных титров на Земле больше не остается никого.