Читаем Александр Миндадзе. От советского к постсоветскому полностью

Ревизия этого, амбивалентного даже для образцовых советских граждан, культа, начатая писателем-эмигрантом Юрием Дружниковым в книге «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова»[17], стала одной из самых животрепещущих тем перестройки. Если пантеон юных героев Великой Отечественной войны все еще оставался неприкосновенным, то вынужденное многолетнее оправдание патрицида вызывало дискомфорт, с которым больше не хотелось мириться. Из-за универсального конфликта поколений легенда привлекала внимание не только внутри страны, но и за ее пределами. В 1982 году газета «The New York Times» посвятила 50-летней годовщине со дня убийства Морозова статью, в которой журналист с грустью констатировал, что в СССР продолжают чествовать предателя собственного отца и писать доносы не только на коллег и соседей, но и на родителей. В конце 1980-х американская газета продолжала следить за состоянием культа Павлика, отдельной заметки удостоилась сенсационная реплика журнала «Юность» о том, что его поступок – «это не символ стойкости и классового сознания, а легализованное и романтизированное предательство». Интересно, что действия по реабилитации Павлика были предприняты в момент «сворачивания» перестройки, зимой 1991 года, сразу после попытки союзных властей «восстановить конституционный порядок» в Литве и других странах Балтии. Так, в моей московской школе вместо уроков внезапно состоялось собрание в актовом зале, во время которого завуч около часа рассказывала о подвиге Павлика Морозова, опровергая тезисы уже знакомой мне по журнальным публикациям книги Дружникова. Маловероятно, что подобная лекция была собственной инициативой школьной администрации; ни на кого из присутствующих речь не произвела никакого впечатления. Невроз ребенка, зажатого между официальным дискурсом и далеко отстоящей от него реальностью, отражен в фильме Натальи Кудряшовой «Пионеры-герои» (2015), слепке травмированной психики младшего из последних советских поколений. Девочке в середине 1980-х снится кошмарный сон об огромном здании с надписью «Органы», в которое надо зайти, чтобы сообщить о дедушке-самогонщике.

Успеху фильма «Плюмбум» – «тонко замаскированной ревизии мифа о Морозове» – «The New York Times» посвящает большую статью под заголовком «Новые времена меняют отношение к „святому“ сталинской эпохи». Газета сообщает, что за пятнадцать месяцев картину посмотрело около 20 млн человек, при этом около 30 % зрителей, написавших авторам после просмотра, считают Плюмбума положительным героем. Отвечая на вопросы американского журналиста, режиссер Вадим Абдрашитов предпочитает рассматривать Павлика Морозова так трагическую фигуру, раздираемого противоречиями между чувствами (к отцу) и долгом (перед обществом), и сравнивает его с Антигоной, неосознанно смещая сталинскую эпоху в античность. Во время телевизионного эфира, посвященного обсуждению картины, сообщается в финале статьи, реальный школьник объявляет, что донес бы на своего отца, если бы тот вступил в конфликт с законом (48).

Между тем в фильмографии Абдрашитова и Миндадзе не найдется персонажей, осмеянных более, чем воспитавшие Плюмбума родители-шестидесятники. Ключевыми в картине являются однозначно сатирические сцены общения Руслана с нежно влюбленными друг в друга мамой и папой (Зоя Лирова и Александр Пашутин). Сначала сын рассказывает им о своей оперативной деятельности, а они принимают его рассказы за подростковые фантазии и посмеиваются. Потом семья под гитару поет песню Окуджавы про синий троллейбус, катается на коньках, смотрит по телевизору дефиле манекенщиц (одна из них, попавшая к Плюмбуму в разработку, по его приказу тихонько кукарекает в прямом эфире – родители снова не слышат и не верят) и выступление приторного трио из двух мужчин и одной девушки, исполняющих песню о летчиках.

И если слепота матери неподдельна (еще одна демонстративная метафора: после падения на коньках она продолжает свои трогательные пируэты на льду в разбитых очках), то слепота отца сугубо прагматична. В конце фильма, пойманный вместе с другими браконьерами, он отвечает на вопросы сына снисходительно, но держится так, как будто совершенно не удивлен: «А может, тебе нравится власть?» – спрашивает он скорее с любопытством, чем с тревогой. Сын для него – terra incognita, которую он совершенно не планировал исследовать. «Дело в том, что родители Плюмбума, – говорил Абдрашитов в интервью журналу «Советский экран», – из внешне очаровательной и весьма распространенной породы людей, отмахивающихся от негативной, неприятной им информации <…>. Родители Плюмбума – поколение туристско-песенного демократизма. Суть ушла, осталась только форма» (49). Поведение отца – еще одна форма «ускользания», попытки укрыться во вненаходимости, в иллюзии семьи, из которой его одним рывком извлекает сын, оживляющий страшный кошмар шестидесятника – модус операнди сталинского НКВД.