Читаем Ах ты... дракон! полностью

Это было так неожиданно и так красиво, что мы замерли на месте.

— Смотри, как осмелели… — выдохнул вельхо. — совсем не боятся…

— Может, в мире что-то изменилось? Раз драконоверы не боятся Нойта-вельхо.

— Или это не драконоверы… кстати, а там что-то написано… мелко только… Слав?

Я прищурился.

— Первое слово явно вельхо. А дальше…

А дальше была темнота…

Славка не любил, когда шепчутся.

Когда ему было четыре, в их веселой дружной семье взрослые вдруг стали шептаться, а потом бабушка «уехала далеко-далеко», и в следующий раз он увидел ее лицо только на могильном памятнике… Связи Славка тогда не ощутил, но подсознательно запомнил. И, услышав год спустя шепот, насторожился и стал слушать. Конечно, малышу было непонятно, что такое «пресс налоговых» и «возможно, это подготовка к рейдерскому захвату» и «вышел бы ты из состава акционеров, пока не поздно». Но когда папа после этого шептанья вдруг «заболел» и оказался в больнице «с огнестрелом», он не просто выучил новые слова. Он понял, что на свете есть не только хорошее, но и плохое, и страшное. И в его памяти это страшное навсегда осталось связано с шепотом. Став старше, Славка, конечно, осознал, что дело не в понижении голоса, просто родители таким образом старались беречь сына от взрослых бед. Он даже учебник психологии читал и уяснил, что да, родители были правы, и у них получилось не пустить в его жизнь фобии, панические атаки и прочие отклонения, которые часто берут начало в детских страхах.

Но все равно: стоило кому-то рядом начать шептаться — и по затылку словно проводило невидимой ледышкой, а глаза сами собой щурились, выискивая незаметную пока угрозу.

Сейчас он очнулся именно от этого.

Рядом кто-то шептал…

Привычная ледышка прокатилась по затылку от линии волос до спины, прояснив сонный еще разум… и юноша замер, поняв, что открыть глаза не может. Не может открыть взглянуть, не может шевельнуть рукой, и похоже вот это, на запястье и на ногах, у щиколоток — веревки.

Ледышка стала сугробом, снежной лавиной, в который провалилось сердце. Провалилось и бешено трепыхалось там, пока хозяин торопливо тащил из памяти последние воспоминания…

Драконы, Старшие и просящий рык: «Только осторожней. Только вернитесь…». Торговый рейд. Горы. Эпопея с пуговицами, первый отправленный обоз, дорога… поворот на поселок, встреченная похоронная процессия, внимательный взгляд «друга», вкус незнакомого хмельного напитка на губах… Потом фигура дракона на скале — и темнота.

Ловушка. Это была ловушка? Недаром так вызывающе размещена фигура дракона на придорожной скале. Расчет на то, что свои, предупрежденные, пройдут мимо, верующие пройдут мимо… а любопытные и неосторожные полезут смотреть. И ведь полезли же.

Ловушка.

Похоже, они влетели в нее с размаху, и даже Максово чутье не помогло.

Но чья? Кто связывает пленных — так? Руки заведены за спину и связаны в запястьях, причем кисти дополнительно чем-то не то обернуты, не то обвязаны. Пальцы едва двигаются, как в очень жестких кожаных варежках. Боль есть, но несильная, и онемения нет, но высвободиться не получится… Ноги связаны слабее — просто чтобы не дать подняться. А вот руки — серьезно. И повязка на глазах. Мягкая, но плотная…

Обороту, если что, не помешает, но оборот — последнее средство. Не стоит выдавать свой драконий облик, их и так считают… а кем, кстати, считают? Кого так важно лишить способности видеть и двигать руками, но при этом не блокировать речь и слух?

Вельхо.

Именно они опасны своими Знаками… и возможностью отбиваться, задействуя боевые узоры.

Их сочли магами? Похоже, что так… Посчитали за вельхо и постарались блокировать возможность коснуться знаков даже на ощупь.

И что с… стоп.

Шепот!

Этот шепот, что заставил его очнуться, тихий, едва слышный сердитый шепот…

Это же…

Славка вслушался. Знакомый голос, сейчас искаженный шипением и высокими частотами, сердито костерил горы, горные дороги, тропы, а, главное, горных козлов, здесь обитающих, и особенно их упертые козлиные мозги, толкающие хозяев на сооружение тупых ловушек! Чтоб они горели! И скалы с драконами, и резвый покойничек, так его и растак! И его, Макса Воробья, персональная безмозглость, не позволившая учуять такую примитивную подставу!

И, несмотря на адреналин, на неизвестность и собственную беспомощность Славка на миг, на какой-то крохотный кусочек времени, позволил себе улыбнуться. Если Макс ругается, значит, он не считает ситуацию безнадежной. Вот если бы Макс молчал вмертвую, как тогда, в горах, уже замерзнув практически до обморожения, или вдруг пускался в откровенность — вот тогда да, тогда впору бить в набат и кричать SOS. А так… ничего особенного. Шипя и осыпая нехорошими словами некстати попавшееся на пути препятствие, его шебутной напарник как бы настраивал себя на боевой лад.

Воробей…

— Как же меня достал этот придурочный мир… — с внезапной тоской вдруг тихо проговорил Макс. — Устал… черт, устал уже…