Вслед за англичанином вмазались в штиль итальянец, американец и шедший, оказывается, четвертым Тео фон Конюхофф. Затем и датчанин, француз, японец, американец, испанец и прочие. Капитаны в отчаянии грызли тросы и изрыгали ругательства. Победа с кучей денег была в прямой видимости, а мореходы чувствовали себя мухами, угодившими в море сметаны. Нетерпеливый испанец даже прыгнул в воду, чтобы подталкивать свою яхту к цели, шлепая в спокойной воде ногами. Но эти движения только разбудили спавшую неподалеку ядовитую медузу, и дон мореплаватель принял мучительную смерть на миру.

— А так весело шли, — только и вздохнул вслух Тео.

— Ты помнишь притчу о Чести и Достоинстве? — спросила Глория Лабор.

— Помню.

— Теперь бы самое время рассказать притчу о Воздаянии. Ну, да ладно. Кто-нибудь расскажет тебе ее в другой раз. А мы сотворим чудо. И не спрашивай, за что ты его получишь. Прощай, Тео фон Конюхофф.

— Прощай, Тео фон Конюхофф, — сказал Бари.

— Прощай, Тео фон Конюхофф, — сказала Каспер.

— Прощай, Тео фон Конюхофф, — сказали Ортега-и-Гассет.

— Прощай, великий мореплаватель, — сказали остальные, менее заметные продукты психоза.

И в тот же миг души предметов превратились в западный ветер, всего в пару кубических метров воздуха, целиком уместившихся в бермудском парусе. Но этого хватило, чтобы яхта сдвинулась с места и медленно поплыла в сторону Пертского причала.

Капитаны других яхт, увидев, что немец непонятным образом движется, принялись кричать, что у него незаконно установленный моторчик, доставленный в открытом море на незаконно эксплуатируемой вопреки Версальскому договору подводной лодке. Некоторые попытались начать маневрировать, чтобы тоже поймать случайный поточек подвижного воздуха, но ни у кого не получилось.

А Тео только поворачивал штурвал совсем ослабевшими черноволосыми руками, и из его оливковых выпуклых глаз лились и лились всепонимающие слезы.

Он медленно причалил к пирсу, куда бросились, сметая заграждения, репортеры с контролерами и руководителями гонки. Контролеры обнюхали всю мертвую яхту внутри и снаружи и не нашли никаких признаков моторчика. Даже калиево-натриевые батареи были давно выброшены капитаном, как лишняя тяжесть. А на вопросы журналистов о том, как Тео удалось поймать ветер в полном безветрии, он ответил:

— Повезло. Опыт подсказал.

А на другой день, уже нормальный, уже с ветром и волнами, с уже всеми финишировавшими спортсменами, разбогатевший Тео фон Конюхофф нанял небольшой катер и отбуксировал «Глорию Лабор» в открытое море. Там он перебрался на свою яхту и прорубил топором несколько отверстий в днище. А потом вернулся обратно на катер и отвязал конец.

— Зачем вы это сделали, мистер Конюхофф? — спросил австралиец, владелец катера. — Чемпионскую яхту можно было бы сохранить хотя бы для музея одиночных гонок среди аутистов.

— Вы же хороните своих умерших близких и сохраняете только память о них. А моя яхта мертва, как наша планета в лучах бывшего Солнца, когда оно превратится в белого карлика.

— Ужас какой, — перекрестился австралиец.

Надо ли добавлять, что Тео фон Конюхофф навсегда остался в Перте и больше никогда никуда не поплыл? А познакомился со странной очкастой девушкой, обивавшей пороги патентных бюро со своим нелепым изобретением. Дело в том, что в домах Перта тогда устанавливали очень плохие водопроводные краны, из которых вечно капало. Девушка изобрела такие продолговатые ватные тампоны, которые легко засовывались в краны, впитывали в себя воду, а потом легко вынимались за оставшуюся снаружи веревочку.

Надо ли фантазировать о том, что изобретение девушки нашло-таки себе применение? Думаю, не надо. Важно лишь то, что она и Тео полюбили друг друга. Со временем у них родились дети. Первого мальчика назвали Бари. Близнецам дали имена Ортега и Гассет. Одну девочку назвали мужским именем Каспер. А другую — Глория Лабор. И только когда дети подросли и превратились в молодых здоровых парней и девок, Господь даровал Тео настоящую шизофрению и возможность найти себя.

Четвертый сын

Может быть, из-за генетических козней близкородственных династических браков, может быть, просто из-за беспорядочных дворцовых связей, но всем четырем сыновьям государя-императора Павла Петровича была уготована судьба с еще большими закидонами и трагедиями, чем судьба их отца.

Александр Павлович, при всем своем ангельском нраве, охотно возложил на товарищей грех отцеубийства в 1801 году. Став императором и рано облысев, Александр немного повозился с умеренными реформами и с головой ушел в европейскую политику, где вдруг оказался победителем Наполеона и вдохновителем Священного союза. Затем он сделался реакционером, а в 1825 году выкинул совершенно невероятную романтико-мистическую штуку в Таганроге. Переодевшись в крестьянское платье и назвавшись Федором Кузьмичом, скрылся в сибирских нетях на долгие годы, где помогал простым неграмотным людям составлять прошения на французском языке. А в Петропавловском соборе под видом императора похоронили какого-то грека Теодороса Космопулоса.