Читаем Академия Шекли полностью

Тео фон Конюхофф вздохнул со всхлипом. Нет, не избежать психиатров, которые обязательно прикуют его к береговой тверди и залечат растворами неизвестных веществ в неизвестных жидкостях. Уж лучше сразу за борт, в жидкость куда более знакомую. Выиграть последнюю гонку, вымучить победу над внутренней стихией и потом — за борт.

Он запел от отчаяния из Оффенбаха:

— Кляйнзак, Кляйнзак, вуаля, вуаля, клик-кляк.

Фальшиво, конечно, запел, отвратительно. Но вдруг его поддержали металлический и деревянный голоса, у которых получалось гораздо лучше. От этого даже настроение слегка улучшилось. Тео оставил штурвал, прошел пару шагов — на «Глории Лабор» особенно не расходишься, — протер рукавом стекло барометра и сравнил его предсказания с собственными предчувствиями.

— Нет, не будет дождя. Врет барометр, — заявил Тео.

— Я вру? — возмутился барометр. — Спорим на твою капитанскую фуражку, что будет?

— А что ты с ней будешь делать, если выиграешь? — усмехнулся капитан.

— Что, что… Носить.

Через полчаса Бари, как просил именовать себя старый надежный метеорологический прибор, великодушно отказался от фуражки. Нудный мелкий дождь безуспешно опреснял морскую воду окрест. Океан был спокоен, точно поверхность гамбургского канала. Только вместо старых, дожидающихся своей авиабомбы домов по его берегам громоздились слуховые галлюцинации по краям сознания отважного и одинокого Тео.

Кастрюля, которую почему-то звали мужским именем Каспер, задирала неразговорчивые часы по имени Ортега-и-Гассет, обзывая их возбужденным кататоником, и хвасталась перед капитаном, что в спокойных условиях стационарной кухни на берегу могла бы приготовить знаменитый суп из бычьих хвостов практически без человеческого участия. Романтическая яхта Глория Лабор страдала от мелкого дождя и едва семенила в сторону Австралии.

Ночью небо полностью очистилось от облаков и украсилось сотнями южных звезд. Погода установилась для этих широт и этого времени года просто удивительная. Дул легкий попутный ветерок. И к Тео пришел удивительно спокойный сон. Точно сейчас он был не один и управление судном было кому доверить. Но в три часа ночи Ортега-и-Гассет, от рождения своего не издававшие иных звуков, кроме тиканья, пробили склянки. Капитан проснулся и спросил:

— Что случилось?

— Ничего, — ответила Глория Лабор. — Просто захотелось поболтать. Ты не против?

— В общем, нет, — был вынужден ответить мореход. Все-таки он сильно зависел от яхты.

— Хочу рассказать тебе одну старинную притчу.

— Зачем?

— Просто так все складывается, что в нижеследующем тексте самое место для старинной притчи.

Тео фон Конюхофф на всякий случай застегнулся на все пуговицы, вышел на нос судна и уселся на борт, глядя в непредсказуемую тьму.

— Однажды Честь и Достоинство что-то не поделили и объявили друг другу войну.

— Прости. Чьи честь и достоинство? — перебил Тео.

— Ничьи. Вообще. С заглавной буквы Честь и Достоинство. В ходе войны время мелких стычек и грязных пакостей быстро подошло к концу. Враждующие стороны этого не любили. Настало время генерального сражения. Сблизились, смело глядя друг другу в глаза. Честь дала залп из всех орудий по правому борту. Достоинство немедленно ответило залпом из всех орудий по своему левому борту. Уже через полчаса столь бескомпромиссного боя оба судна лишились доброй части мачт и получили серьезные пробоины. Палубы окрасились кровью. Раненые жалобно стонали, прощаясь с жизнью. Но до поры до времени живые не отходили от орудий и продолжали посылать неприятелю смерть порцию за порцией.

— Ну у тебя и притчи, — поморщился капитан вслух.

А Глория Лабор продолжила:

— И вот настало время, когда Честь и Достоинство развалились на составные части. Тяжелые пушки ушли ко дну. А в зеленых, растворяющих в себе всю злобу и жестокость волнах плавали только деревянные останки судов и последние оставшиеся в живых люди. И тогда всплыла из морских пучин огромная Справедливость. Раскинула все свои хищные щупальца, разинула все свои зубастые рты, дохнула своим ментоловым дыханием и пожрала все, что осталось от сражения.

Воцарившуюся тишину нарушал только мирный плеск воды о деревянный корпус и низкий, почти неразличимый хрип в легких океана. Тишина затягивалась, и капитану даже закралась в подсознание мысль о выздоровлении. Но, точно почувствовав момент, яхта призналась:

— Тео, ты меня еще слушаешь?

— Слушаю.

— Тео, мне кажется, что я начала сходить с ума.

— В чем это выражается?

— Со мною начала разговаривать мачта. А потом парус, якорь, шпангоуты и даже флажок Веймарской республики. Это плохо?

— Не знаю, Глория. По-моему, не очень.

— Ну и чудесно. Ложись спать, капитан. Ты в этом нуждаешься. Я держу правильный курс и разбужу тебя, если что.