— Послушай, Валерий Андреевич, а где у тебя некто Усалев?.. Да так, нужен он тут нам для одного дела… Где?.. А когда вернется?.. Ну ладно, спасибо за информацию. Всего тебе.

Положив трубку, начальник отдела обратился ко мне.

— К сожалению, твой Усалев сейчас во Франции. Вернется только через две недели. Может, поищем кого-нибудь другого?

— Мне нужен Усалев, — решил я стоять на своем. — Можно запросить его согласие. И его пребывание во Франции даже кстати. Пусть побывает в «Ассоциации участников движения Сопротивления», а еще обязательно съездит в Тулон и посетит кафе «Маркиз» или то, что от него осталось.

— Хорошо, будь по-твоему, — сдался начальник отдела. — Я договорюсь с Валерием Андреевичем, чтобы он дал указание в Париж. Только шифртелеграмму подготовь сам. Все равно лучше тебя это никто не сделает.

Все последующие дни я с утра и до позднего вечера проводил на работе: писал рапорт на вербовку, указания в резидентуру КГБ в Париже, план-задание и легенду для Саши Усалева, собирал визы, бегал по различным управлениям и отделам, решая оперативные, финансовые и кадровые вопросы. За день до вылета в страну начальник разведки санкционировал мероприятие, целью которого была вербовка Франсуа Сервэна. Узнав об этом, я взял тайм-аут и собрался оставшийся день посвятить семье.

Но из этого ничего не вышло: поздно вечером позвонил какой-то незнакомый дядя и сказал, что к десяти утра меня приглашают на беседу в административный отдел ЦК…

23

Я возвратился в страну через восемь дней, проведя за это время с семьей всего считанные часы.

Придя утром в посольство, я взял у Ноздрина все информационные телеграммы, отправленные в Центр за время моего отсутствия, и пошел к послу доложить о своем благополучном прибытии.

Я сразу обратил внимание на явную и я бы даже сказал несколько чрезмерную радость посла по поводу моего возвращения, хотя ни в моем отъезде, ни в моем возвращении, как мне казалось, не было ничего экстраординарного. Не придав этому большого значения, я ответил на его многочисленные вопросы о том, что нового в Москве, с кем виделся и беседовал, где успел побывать, как дела в семье, как здоровье малыша и прочее и прочее.

Когда вопросы закончились, я протянул Гладышеву папку с шифртелеграммами, но он неожиданно отложил ее в сторону и после небольшой заминки сказал:

— Заранее прошу простить за возможную бестактность, Михаил Иванович, но меня интересует еще один вопрос: у вас в Москве не было каких-либо неприятностей?

— Что вы подразумеваете под неприятностями? — уклончиво переспросил я, соображая, что кроется за любопытством посла.

— Ну, что-нибудь так сказать, в личном плане? — не менее уклончиво уточнил посол.

Я понял, что если мы будем играть в эти игры, то никогда не доберемся до сути, потому что и он, и я были достаточно искушенными собеседниками и могли часами ходить вокруг да около основной темы, не раскрывая своих карт. А потому посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Были, Евгений Павлович.

— И ваш вызов в Москву был как-то связан с этими неприятностями? — задал посол очередной вопрос.

— Абсолютно нет. Меня вызвали в Москву по моей просьбе для обсуждения конкретного оперативного вопроса.

Посол недоверчиво посмотрел на меня.

— Но в шифртелеграмме, которую вы мне показывали, было сказано «для консультаций». И, честно говоря, когда после вашего отъезда я получил кое-какую информацию, я подумал, что это был просто стандартный предлог, чтобы вызвать вас в Москву.

Недоверие Гладышева было вполне обоснованным: на его памяти было более чем достаточно примеров, когда послов вызывали для консультаций, после которых они не возвращались к месту своей работы. Но в случае со мной эту формулу выбрали только для того, чтобы зашифровать истинную причину, по которой мне надо было быть в Москве.

— Еще раз заверяю, что мой вызов никак не был связан с моими неприятностями. Они были полной неожиданностью как для меня, так и для моего руководства, — опять-таки не вдаваясь в детали, сказал я в надежде, что его удовлетворят мои объяснения.

— Дело вот в чем, Михаил Иванович, — медленно произнес посол и машинально вынул из стоявшего на столе стаканчика остро отточенный карандаш. Повертев его в руке, внимательно посмотрел на меня и спросил: — Я думаю, излишне говорить, что этот разговор должен остаться между нами?

— Совершенно излишне, Евгений Павлович, — не отводя взгляда, ответил я.

— Так вот, дело в том, что после вашего отъезда у меня состоялся разговор с Драгиным. И он заявил, что вас якобы отозвали в Москву окончательно и вы больше в страну не вернетесь.

Я умел владеть собой, но от этих слов у меня, как говорится, глаза полезли на лоб от удивления.

— Естественно, я спросил, — продолжил посол, — откуда у него такая информация. Он пояснил, что в профком поступило заявление от одного из членов партии, в котором вы обвиняетесь в попытке склонения к сожительству с использованием служебного положения.

— То есть меня обвинили в гомосексуализме? — возмутился я. — Этого еще мне не хватало! И кто же этот субъект, которого я склонял к сожительству?