Ланни знал, что у Труди не было много вещей. Несколько полочек мебели и несколько предметов одежды, годящихся только для самых бедных. Она никогда не хранила писем или клочка бумаги. Когда она писала что-то для подполья, то сразу убирала написанное прочь или отсылала. Единственное, что у неё могло быть, это несколько рисунков, и Ланни хотел бы их забрать, но он не осмеливался брать на себя риск. Он не мог доверять французской полиции в любом вопросе, касающихся левых беженцев. Кроме того, у них были записи его собственного далекого прошлого, в которых ему не хотелось, чтобы они копались.

Он вынул еще одну купюру и передал ее консьержке. "Подержите её вещи некоторое время", — сказал он. — "Если она вернется, она вам заплатит. Merci et bonjour". Он отвернулся и покинул этот район, чтобы туда никогда не вернуться.

Глава четвертая

Plus Triste Que les Nuits[10]

I

Первым делом Ланни позвонил своей матери по телефону. Не проходили ли письма от его друга? Это слово на английском языке не подразумевает пол, но Бьюти знала, кого он имел в виду. Её острые глаза не смогли не заметить еженедельных писем, которые она послушно пересылала в соответствии с просьбой сына. Она допросила Ланни, и ей удалось получить несколько деталей, но не все, какие она хотела. Теперь она сказала ему, что не было никакого письма. Он пытался спрятать тревогу в своём голосе. Нет смысла беспокоить ее. — "Если придёт письмо, пожалуйста, позвони мне сразу в отель".

Он позвонил Рику, с теми же результатами. Там ничего не было. Он ничего и не ожидал, так как сообщил Труди, что был на пути в "Стамбул". Рику он мог сказать: "Она исчезла, я опасаюсь худшего". Ничего больше по телефону.

Рик всё понимал. Он знал, что означает для его друга неизвестность. — "Если мы можем помочь, дай нам знать, и мы сразу приедем". Но, конечно, не никакой помощи не требовалось. "Помоги тебе Бог, старина!" — воскликнул англичанин. Он не верил в Бога, но он должен был сказать что-то, что отличалось бы от обычного.

Ланни и Труди обговорили эту проблему заранее. Она просила, а он пообещал, что в случае ее исчезновения, он будет сидеть тихо. Если у неё будет возможность, она свяжется с ним. Кроме того, что он никогда не будет ничего делать, что могло бы раскрыть его связь с ней, и, таким образом, подвергнуть опасности его способность служить их делу. Он принял ее суровую формулу, что в этой войне, дело было все, а личность ничто. Таков был собственный закон нацистов, а антифашисты должны были им соответствовать в целеустремленности.

Муж сопоставлял снова и снова в уме все обстоятельства, которые относились к этому случаю. Нацисты были агрессивны по всей Европе. Они интриговали и обманывали, соблазняли и развращали. Подрывали мощь своих противников и поддерживали своих сторонников. Для них не существовал ни один закон, ни Божий, ни человеческий, только результат. Когда они пытались завязать дружбу с лицами высокого социального положения, они посылали к ним прекрасных музыкантов таких, как Курт Мейснер, способных играть Бетховена и даже сочинять Бетховена и говорить на возвышенном языке международной культурной солидарности. Когда речь шла о ведущих банкирах и промышленниках, они послали финансовых гениев таких, как Ялмар Шахт, чтобы показать, как Германия решила проблему безработицы и кризиса, как процветает немецкий большой бизнес, как никогда не процветал никто другой, даже в Америке во время бума. Не было больше никаких профсоюзов и никаких забастовок, никакой классовой войны, никаких политических демагогов, призывающих к шантажу. Когда речь шла о газетах Франции, которые всегда можно было купить за самую высокую цену, они посылали Отто Абеца с неограниченными возможностями расходов и портфелем правдоподобных передовиц, написанных в самом изящном парижском стиле, о преимуществах постоянной дружбы между Францией и Германией, и об измене европейской культуре участвующих в союзе с большевизмом.