её небольшие ноги щекотали папу

и папа опять – запрокинув голову – смеялся

своим смехом, не большим и не маленьким

таким, как будто он уже всё в жизни сделал:

защитил родину ценой собственного здоровья

построил дом

породил кучу народу

которая роится тут вокруг

и теперь уже ничего не надо делать

можно слегка подвыпить и лечь в ванну

которую тоже построил сам

а вот Костя

а Костя

тот приходил последним

он был слишком умный, такой умный, что даже тупой

он приходил в смешанных чувствах —

отвращения и любви

он слышал из комнаты, что в ванной идёт веселье

но не шёл

он и хотел, и не хотел идти

он сердился на отца

на то, что он бестолковый, хмельной

на его дурацкие шутки, – папа вечно над ним подшучивал

а Костя никогда не хотел смеяться

сохранял ледяное выражение лица

он всё понимал

но ему было жалко маму

ему было жалко, что никто не на её стороне

хотя она так старается

иногда Костя приходил нарочно не к папе, а к маме

приходил со своим Фихтенгольцем

которого начал штудировать задолго

до математического интерната

приходил и садился в кухне

и так они сидели в двух метрах друг от друга

папа в ванной со своим журналом

и с обожающими его детьми

а Костя – рядом, но не с ним —

с Фихтенгольцем

и мама с Костей

Костя обожал маму

он жалел её, дико жалел

да и – кто-то должен был оказаться

на её стороне

вот так оно и шло

а дом у них был кривой

строили его сами научные сотрудники

когда им выделили материал

папа принимал живейшее участие

поэтому дом был кривой

ни одной прямой линии

пол кривой, и стены, и потолок кривой

но земное притяжение не обманешь

и вода из душа лилась прямо вниз

а значит – на пол кухни

и образовывалось небольшое пятно

потом большое

оно подползало к ногам матери

к Косте и Фихтенгольцу

оно становилось больше с каждым годом

и когда Костя уехал, когда ему исполнилось

четырнадцать

оно стало большим

очень большим

оно стало слишком большим

а всякое пятно имеет свои пределы

хотя бы – пределы кухни

на которой мама сушила на батарее

чайные пакетики

чтобы удобрять огород, который растила

под балконом

когда папа убил себя, Костя был в интернате

а Алёнка и Федя – в школе

старшая сестра была в роддоме на сохранении

а мама была на работе или в магазине

и никто не пришёл

и улыбаться было некому

и отключили горячую воду

просто выход был бы в том, чтобы всё время длить струйку

чтобы не кончался шампунь, горячая вода

и все были бы дома

но сбой – и всё пошло не так

кончился вечный цикл, годовой круг

прыжок в сторону – наступила свобода, смерть

когда отец убил себя, мать сожгла его дневники

в которых было про лагеря

она чего-то боялась, шёл 1988-й

можно было не бояться уже ничего

Ельцин уже ехал в трамвае навстречу ветрам

но она боялась

её можно понять

<p>6</p>

На берегу канала Грибоедова, за пешеходным мостиком, стоял, как торт, дворец Бракосочетаний. Почти каждый день во дворце игрались свадьбы и свадебки разного калибра и разной степени пафоса. По все четыре стороны от мостика находились рестораны: один назывался просто «Весна» (белый, зелёный и фиолетовый цвета), другой был для хипстеров, третий для чиновников, а четвёртый никак не мог определиться и поэтому то закрывался, то открывался с новыми названиями.

Ну а на мостике тусовались свадьбы, каждый день, кроме понедельника. По понедельникам дворец кособрачетаний имел свой выходной. В другие же дни церемонии проходили по порядку: белые туфли, платья, зимой – полушубки, в любую погоду – высокие причёски, коктейльные красные и зелёные шелка свидетельниц, бухие свидетели, стриженные под машинку, и маленькие племянницы, и сестрёнки с длинными ногами и беличьими бровками, и тесть грузин, и молодая тёща, и мегафоны, блёстки, языки пламени, рис, лепестки, осколки бокалов.

У Ани с Костей свадьбы не было, потому что не было родственников, которые могли бы на ней настаивать. Вся родня у них жила далеко. Возможно, им стоило обвенчаться, но ведь венчание – это, опять-таки, обряд, а любой обряд – это всегда что-то чужое, Аня же с Костей инстинктивно стремились к тому, чтобы всегда оставаться в своей тарелке, в собственном контексте. Любой выход за его пределы отзывался нелепостью. Ну как это – стоять в церкви в роли жениха и невесты? И уж тем более немыслима была для них пафосная гражданская церемония с кольцами, тортом и фатой. Всё это было чуждое. Всему этому не было места в их спокойной жизни.

Поэтому так часто Аня, восходя на крутой пешеходный мостик, видела свадьбы и думала о том, как это весело и какая это бессмысленная трата денег, времени и сил. В Аниных мыслях не было зависти, только удивление. Аня пыталась представить себе, что невеста – это она, и у неё никогда не получалось.