Читаем Абель-Фишер полностью

Горячее обсуждение с Донованом оспаривать потом приговор или не оспаривать закончилось очередной победой полковника — петицию подавать и обязательно. Донован убеждал, что это может закончиться плохо. Вдруг Верховный суд США сочтет «тридцатник» излишне мягким, вернет дело на доследование, выяснятся какие-то новые обстоятельства, и тогда…

А обстоятельства могли и выясниться. Ведь вскоре в Англии были арестованы хорошо знакомые Абелю супруги Коэны, и если бы, представим на минуту, они заговорили, припомнили американское прошлое…

Полковник стоял на своем твердо. Если бы защитник догадывался, что где-то рядом бродит к тому же бывший начальник Абеля по нелегальной разведке перебежчик Орлов, он бы протестовал еще громче. Но Фишер, видимо, понял, что Швед нарушать взятого обета молчания не намерен. Да и положение было аховое. Лучше еще одна попытка…

Несколько месяцев — и в июне 1960-го Верховный суд оставил приговор без изменений. Донован с огорчением, но без удивления сообщил неприятнейшее известие в тюрьму города Атланты, штата Иллинойс, заключенному № 80016-А. Под этим номером отбывал годы заключения Рудольф Иванович Абель, известный в стенах учреждения как «Полковник».

Что это были за годы? Точно не установишь. Абель работал, занимался шелкографией. Под каждое Рождество изготовлял поздравительные открытки, рассылаемые заключенными по родным и близким. Ему разрешили рисовать. Сокамерники, а их было трое, спокойно относились к пахнущим красками кистям и прочим принадлежностям, стоящим рядом с койкой полковника. Начальство тоже не принуждало к тому, чтобы русский отказался от рисования. Вероятно, и здесь Фишер сыграл тонко. В тюрьме содержались среди прочих изготовители фальшивых банкнот и чековых книжек. Люди, имевшие определенные склонности к искусству, однако использовавшие этот дар Божий в дурных целях. Потому надзиратели с молчаливого согласия старших по должности не протестовали против тех занятий, что регулярно устраивал для уголовников полковник Абель. А он учил их играть в бридж. Приучал к писателям-классикам. Давал уроки языка — конечно, не русского. Они заговорили у него даже не по-немецки — на французском. Помог с планом переустройства тюрьмы. Зэки, назову их по-нашему, относились к нему с почтением, начальство — с молчаливым одобрением.

Шла постоянная переписка с Донованом. Тот по просьбе подзащитного подписал его на газету «Нью-Йорк тайме» и журнал «Сайентифик Американ». Подходило время разрешенного свидания защитника с заключенным, но за четыре с половиной года на эти встречи приезжал лишь один человек — Донован. Узнав, что после отказа в пересмотре приговора Донован выедет в Атланту не прямо из Нью-Йорка, а сделает остановку в столице США, полковник заранее написал: «Посещали ли вы музей ФБР в Вашингтоне?» Адвокат ответил, что нет. В следующем письме Абель обратился к нему с необычной просьбой: «Я слышал, что мне посвятили там небольшую экспозицию. Просил бы, чтобы вы ее посмотрели. Может, в ФБР допустили при этом какую-нибудь неточность». Через неделю-другую Донован заехал в музей. В зале, где были представлены последние достижения ведомства, он увидел витрину, посвященную Абелю. Там было много чего: фото его мастерской, монетки, в которые вкладывались микрофильмы, карандашик с полым отверстием…

Приехав в тюрьму, Донован успокоил Рудольфа: «Все в порядке, все — как и было». Предприняв еще одну осторожно-бесполезную попытку склонить полковника к сотрудничеству, адвокат возвратился в Нью-Йорк. Что встревожило его, так это внешний вид Абеля. Тот явно терял в весе — но не в оптимизме.

И час надежды Абеля пробил: 1 мая 1960-го. По его рассказам после возвращения из Штатов о сбитом шпионе Пауэрсе поведали заключенные, услышавшие новость по радио. Подоспела и «Нью-Йорк тайме».

Завязались интереснейшие переговоры, одним из главных действующих лиц которых, по свидетельству того же Донована, стал сам Абель. Если верить адвокату, то он передал папаше Пауэрса личное письмо от полковника. В спокойных, исключительно ровных и непатетических тонах отбывающий длиннющий срок разведчик советовал Пауэрсу-старшему связаться с его семьей, которая жила в Восточной Германии. Указал и адрес в Лейпциге. Отец послушался, отправил через Донована весточку. Тот вспоминал: «Уже в июне я получил послание от проживающего где-то в Штатах отца Пауэрса. Он без предисловий просил произвести обмен его сына-летчика на русского шпиона Абеля».

Пролетело несколько месяцев, и на адрес адвокатской конторы в Нью-Йорке пришло письмо с почтовой маркой ГДР. В нем, уверяет Донован, жена его подзащитного просила о помиловании своего мужа. Письмо на английском языке было подписано «Элен Абель».