Мне это очень не нравится: что же у них там такое происходит? Неужели у них всё ещё сидят гости? В таком случае, может быть и мне стоит к ним присоединиться? Взять с собой бутылку кьянти и распить её, сидя у камина, глядя в глаза рыженькой соседке? Да-да, пора вставать. Да и вороны опять взялись за своё, чёрт бы их взял себе на ужин. Сегодня я не смогу написать ни строчки. Надо встать, одеться и пойти посмотреть, что же за карнавал они там устроили. Они, кажется, местные, у них должно быть много друзей. Неужели мне придётся терпеть подобное безобразие каждые выходные? А на улице холодно, брр, солнца ещё не видно, и если бы не птицы да электрогитары, можно было бы ещё спать и спать. На самом деле, от парадной двери даже и гитар не слышно. В доме тихо; может быть, мне приснилась музыка за стенкой? Нет, не может быть. Скорее всего, магнитофон стоит где-то глубоко внутри дома, в одной из комнат, выходящих окнами на задний двор и примыкающих непосредственно к моей спальне.

На мой стук в дверь по дурацкой табличке «Добро пожаловать» чета хвостатых отвечать, видимо, не собирается. Но они меня уже выманили из дому, и сдаваться теперь просто так я не собираюсь. Надо постучать к ним со стороны двора, в дверь на террасе. Если они находятся в гостиной, то оттуда они меня точно должны услышать… Где-то тут была тропинка, ведущая за дом, во двор. Птичья старушка засадила всё какими-то глупыми кустами, теперь тут ничего не найти. Не знаю даже, ругаться ли с ними, или проситься в гости, но, так или иначе, они мне должны… Чёрт побери! Понаставил тут кто-то дурацких деревьев! Больно… Прямо лбом, надо же. И запах гари откуда-то. Неужели они развели костёр во дворе? Нет, не может быть, я бы из спальни это увидел. И птицы смеются, как дуры. Ну откуда здесь, спрашивается, может быть столько птиц?

А, вот, кажется, я был прав: за углом виден свет, да и источник музыки, несомненно, находится там. Ну да, окна гостиной освещены. Вот и терраса… Чем они только ни занимались эти два дня, а вот занавески повесить им времени не хватило! Ясно, что они развлекались всю ночь, как могли: по всей комнате свечки и камин… а вот с камином что-то явно не так, по-моему, слишком уж много дыма. А вот и Джо с Лизой — как же это я сразу их не заметил? — улеглись прямо по середине комнаты. Лежат, сплетясь, прямо как змеи из моего сна. Какие у неё волосы! Так и блещут золотом,… да и вообще, оказывается, вся её кожа, кажется, покрыта золотыми крапинками. Всё в ней звериное, змеиное: и руки, обвивающие его тело, и мягкие складки живота, и изгиб тела, открывающий вид на лисий треугольник волос тут уже вовсе не рыжих, а чёрных, по-настоящему чёрных, вьющихся, как змеи на голове мифической медузы, которая — страшнее самых страшных чудищ дантевского ада — превращает наблюдателей в камень, слепой и безмолвный камень. Движутся ли эти двое, или это блики огня и дыма, отражаясь от них, погружаясь в них, создают впечатление медленного, плавного движения? Не знаю, не понимаю, не вижу… из-за этой ужасной электрической музыки у меня, кажется, опять начинает мутиться зрение. Вот он, источник этого адского шума: большой чёрный магнитофон на камине. Или это не магнитофон, а ворона? Больная ворона, которая дерёт глотку и вопит мне что-то?

Нет, эти двое на ковре не двигаются. Наоборот, они совершенно неподвижны, заткнув уши пальцами, я вижу это совершенно ясно. Да-да, с камином что-то не так: дым не уходит вверх, он расползается по комнате и опутывает спящих. Их, наверное, ещё можно спасти: разбить окно, выломать дверь, вытащить, откачать. Если бы только не эти жуткие птицы и их визг: о, какое это было бы удовольствие раздавить мою больную голову ладонями, нажать посильнее, сплющить, уничтожить! Надо бежать отсюда… домой, под одеяло, куда угодно, где нет этих людей, этого шума… Но я не могу бежать, я не могу ничего сделать: мои пальцы окаменели, я не могу пошевельнуться. Я не могу сойти с места… мой лоб, мои губы примёрзли к оконному стеклу. Мои губы, черные, длинные, как у вороны, — что это? Надо что-то крикнуть, сказать, позвать на помощь! Их, наверное, ещё можно спасти, если бы я только мог каркнуть — крикнуть! — что-нибудь. Что? Кому? Как? Лиса никогда не приходит одна. Лиса съела кусок сыру, он её убил. Лиса села на забор. Лиса краса. Siete ancor morto… Tosto che l’anima trade come fec’ϊo, il corpo sue l’ẻ tolto da un demonio…

XIV Умеренность / Искусство

С одной стороны, у Кроули это карта называется простым русским словом ART и является символом великого алхимического компота и прочего торжества синтеза во всем мире. С другой стороны, в традиционной колоде Умеренность — это ангел, переливающий жидкость из одного сосуда в другой. Считается, что он — проводник умерших, аккуратно переливающий отлетевшую душу в новый какой-то сосуд. И заодно наполняющий живые человеческие посудины небесным супом. Я, впрочем, совершенно точно знаю, что нередко бедняге приходится переливать из пустого в порожнее. Но не всегда, и то хлеб.