Читаем 78 полностью

— Вот эта твоя флейта — это ж фигня, это ж не звук! Кифара — это да! Это — инструмент! Да ты попробуй, что ты ухмыляешься, морда твоя козлиная?!

* * *

От Дионисова массажа мне так полегчало, что к обеду я расхрабрился и выпил немного вина. Сестренка на меня покосилась неодобрительно, но ничего не сказала. Дионис, которого мы тоже усадили с нами обедать, только ухмылялся. Сам-то он уговорил почти полный бурдюк, но даже не зарумянился.

— Слушай, Музовод, а ведь я же к тебе по делу пришел.

Я повертел головой — вправо, влево — не болит! Потряс. Все равно не болит!

— Давай, — говорю, — твое дело, Бромий.

Дионис коротко вздохнул — как будто храбрости набирался.

— А вот скажи мне, Феб[3]… - вздохнул еще раз, — где друг твой, Марсий?

Я, признаться, ошалел. Не столько оттого, что Дионис назвал мелкого сатира Марсия моим другом, сколько оттого, что он обратился ко мне так официально.

— Понятия не имею, — отвечаю. — Думаешь, я сторож этой козлоногой скотине?

Дионис хмыкнул, запрокинул голову и вытряс себе в пасть последние капли вина из бурдюка. Рыгнул довольно.

— Думаю, нет. Думаю, не сторож. Но почему бы это, брат Музовод, все местные дриады со вчерашнего дня рыдают по славному силену…прости, по козлоногой скотине Марсию, с которого Великий Аполлон собственноручно содрал шкуру? Заживо?

Пожалуй, сегодня мне еще не стоило пить. Так и знал, что голова разболится опять…

* * *

На круглой, как монетка, полянке сияющий бог-олимпиец, прекрасный, как летний день, и на вид сильно нетрезвый, наступает на низкорослого, загорелого до красноты сатира.

— Да что ты понимаешь, к-козел?! — кричит бог, потрясая изящной кифарой. — Сравнил тоже — музыкальный инструмент с этими… с этими трубками! Да на трубках этих любой смертный мальчишка научится свистеть в два счета! Я к тебе, как к бессмертному, как к равному! Научить тебя хотел! Чтоб ты не позорился с этим убожищем! А ты?!

Сатир набычился, смотрит исподлобья. Потом тихонько говорит что-то, слышное только олимпийцу. Олимпиец краснеет от злости.

— Состязания? Будут тебе состязания! И, клянусь вот этой кифарой — если ты проиграешь, я с тебя шкуру спущу!

* * *

Аполлон сидит, прислонясь спиной к огромному дубу, и тихонько наигрывает себе на кифаре. Его лицо, залитое голубоватым лунным светом, кажется изваянным из мрамора.

Странная сдвоенная фигура выскальзывает из леса и останавливается на границе между светом тенью.

— Феб, — зовет фигура надтреснутым слегка блеющим фальцетом. — Феб!

Аполлон откладывает кифару и медленно поднимается.

— Марсий? — неуверенно спрашивает он.

Фигура кивает двумя головами, но не двигается с места.

Аполлон подходит поближе, внимательно вглядывается, потом отшатывается, и его рвет.

— Ну, ладно тебе, — скрипуче хихикает Марсий. — Ты что, ободранных сатиров никогда не видел?

Аполлон кашляет и вытирает рот ладонью.

— Чего ты хочешь?

— Да так, — Марсий синхронно пожимает четырьмя плечами. — Хотел тебе показаться.

— А это… — Аполлон тычет пальцем. — Это — что?! Или кто?

Марсий опять хихикает.

— Недогадливый ты, — говорит он, — просто как бог! Если я — сатир без кожи, то это кто? Это кожа без сатира! Отличная штука, кстати, не смотри, что пустая. Мы с нею теперь дуэтом играть можем — я на флейте, она на твоей кифаре. Или наоборот.

Аполлон морщится.

— А как ты…

— Асклепий помог, — коротко отвечает Марсий. — Хороший он мальчик. И великий врач. Прямо как будто и не твой сын.

Аполлон начинает злиться.

— Ты мне показаться хотел? — спрашивает он. — Все, показался, можешь идти. Пока я с тебя еще чего-нибудь не содрал.

Марсий качает головами.

— Не торопись, олимпиец. Ты с меня уже ничего содрать не можешь.

— Это мы еще посмотрим, — шипит Аполлон. Страх и отвращение постепенно уступают место гневу.

— Поверь мне на слово, — мягко говорит Марсий. Аполлон хочет возразить, но Марсий не дает. — Хотя, конечно, ты можешь попробовать.

Несколько минут они молчат.

— Ну, ладно, — наконец, говорит Марсий. — Пойдем мы. Я, считай, просто зашел сказать, что я не в претензии. Чтоб ты не очень из-за меня терзался.

— С чего это ты, сатир, взял, что я могу из-за тебя терзаться? — высокомерно спрашивает Аполлон.