Читаем 78 полностью

Елена напоминала морскую черепаху на суше: короткие ручки, сморщившиеся словно от долгого пребывания в воде, подслеповатые глаза с тяжелыми веками, в которых узко блестел свет глубоководного знания. Маленькая аккуратная голова то и дело втягивалась в плечи с опасливостью. Елена не умела возражать, сердиться, настаивать. Она умела уходить в себя, опуская веки. Панцирем ей служили её мысли. Её коньком было театроведение. Большую часть жизни она провела, работая в толстых интеллектуальных журналах за копейки.

Петр носил свое рыхлое тяжелое тело, похожее на ком сырой муки, с легкостью эквилибриста. Услышав хорошую шутку, хохотал тонко, как выпь на болоте. В столицу он приехал из далекой деревни. В этой жизни ему нравилось все нежное, а больше всего он любил растения. На подоконнике съемной квартиры выращивал орхидеи, ковыряясь с подбором грунта, рассадой и удобрениями. Прежде он работал в архиве, пропитался его пылью, и взгляд его всегда был устремлен в прошлое. Он считался специалистом по дореволюционному кино и хрупким бумагам, коллекционировал великие тени, различал все градации черного и белого цветов и классифицировал оттенки серого.

Георгий был развязный моложавый старик, с въевшейся в кожу подбородка краской, которой он маскировал предательскую седину в клинообразной бородке. Бурливо разговорчивый — в те минуты, когда его не трепало давление, язва или воспоминания. В прошлой жизни Георгий был физиком, сотворившим изобретение, а затем уничтожившим все записи и покинувшим науку, чтобы избежать предсказуемых последствий. После этого он сидел дома, получал маленькую пенсию и читал книги по психологии.

Четвертой была я.

Вся наша работа заключалась в чтении текстов. В офис мешками доставляли рукописи, и мы правили их, как моллюски процеживая сквозь себя словесный океан.

Океан кишел самыми удивительными сюжетами, сравнениями и метафорами. Очистив от тины свои сокровища — кусок пробки, осколок стекла — мы демонстрировали друг другу ежедневный улов. Мы, никогда не знавшие жизни и других людей, наконец-то постигали самые тайные мысли и самые общие идеи, владевшие умами масс, исследовали их закономерности. Авторы старались называть свои произведения умно и многозначительно: «Мементо мори», «Перпетуум мобиле», «Модус вивенди», «Капище», «Утоли моя печали». Они не умели нарекать свои лодки красивыми именами, и лодки тонули, едва отойдя от пристани: «Дохлый номер».

У нас первый раз в жизни появились лишние деньги. Нас стали уважать окружающие. Друзья просили у нас в долг.

Нам казалось, мы приносим пользу.

В тот злосчастный месяц, когда лед и иней превратили шпиль телебашни в гигантский сталагмит, а тяжелые облака над ней набухали по ночам бронхиальной мокротой, мы совершили роковой промах, не оставивший нам шансов на выживание. На корпоративную почту пришло письмо, объявляющее о начале вакцинации от гриппа. Наша четверка никогда не делала прививок, питая к ним необъяснимую неприязнь. Не сделали мы прививку и в этот раз.

Спустя три дня я стала замечать, что мир вокруг изменился. Сперва это были просто предчувствия, стесняющие грудь волнением сродни тому, что вызывается недостатком кислорода. Причин не было, только не заслуживающие внимания мелочи. Например, листая у полки с художественной литературой свежеизданный томик Булгакова, я заметила в тексте неожиданное слово. В книге было написано: «абрикосовая дала МОЩНУЮ пену, и в воздухе запахло парикмахерской». Исследовав прочие книги на полках, я с удивлением обнаружила, что во многих при переиздании кто-то заменил привычные слова на похожие, но совсем другие.

Я списала это на ошибки редакторов и издателей.

Елена с задумчивым видом курила, глядя на лысые макушки деревьев. Лишь зная ее, можно было понять, что она чем-то озабочена.

— В чем дело? — спросила я.

— Ты понимаешь, — она пожала плечами, — так странно, я заметила, что хорошо сделанные тексты почему-то не проходят. Как будто они (кивок наверх) специально отвергают все, в чем есть хоть искра разума. Тебе не кажется, что и тексты к нам стали поступать с каждым разом все более беспомощные? Словно авторы мимикрируют под чьи-то запросы.

Подумав, мы сочли это признаком начальственного самодурства.

Следующую вводную дал Георгий.

— Слушайте, — сказал он, очищая ботинки от снега, — я уже привык, что повсюду, тут и там, значительные посты занимают на редкость неумные люди. Более того, я свыкся с мыслью, что чем больше человек получает денег за работу, тем меньше умеет. Но в последнее время даже мои знакомые, вроде приличные люди, стали вести себя как-то странно. Я знал талантливых режиссеров, умных прозаиков и хороших детских поэтов. И вдруг они один за другим стали нести какую-то ахинею. Похоже на эпидемию.

— Что касается меня, — сказал Петр, — я не понимаю, что происходит с орфографией и пунктуацией. Почему вдруг все стали писать с чудовищными ошибками?

Поговорили — и забыли.