Читаем 54 метра (СИ) полностью

Случай в этом же парке. Погожий солнечный день. Один из тех, когда хочется сделать что-нибудь ЭДАКОЕ. Или смеяться. Или просто быть счастливым. Нас шесть или семь человек. Так и хочется спросить, как в кино: «А сколько у нас мушкетов?» Вот блин, ни одного. Зато мы молоды, безумны и никому не нужны. Мы лежим на скамейке в неестественных позах вповалку, образуя гору. Кто вниз головой. Кто уткнулся в попу товарища. Кто свернулся калачиком. Самый маленький, словно Пятачок из мультика, расслабив безжизненные чресла и обмякнув, возлежит на вершине тел. А кто-то лежит в траве рядом, обняв тридцать пустых пивных бутылок. Все сопят: «А-а-п-ф-ф. А-а-п-ф-ф»… Один из нас смотрит по сторонам через приоткрытый глаз.

– Идут,– громким шепотом сообщает он.

– Кто идет? – таким же сиплым голосом интересуется куча. Дозорный уточняет:

– Девушки с колясками, молодые мамы. Три. И один хмырь.

Из кучи:

– Наверное, отец всех троих детей… А может, и ни одного.

– Приготовились! Спим крепко! – прерывает рассуждения все тот же дозорный. – Работаем по моему сигналу.

– А какой сигнал? – открывает глаза Пятачок (Крюк).

– Спи! Поймешь…

Все закрыли глаза и сопят: «А-П-Ф!! АПФ!! А-П-Ф!! АПФ!!». Грудные клетки, словно меха, наполняются и выдыхают со свистом воздух. От этого создается впечатление, что куча – единое целое и дышит одновременно: «А-П-Ф!! АПФ!! А-П-Ф!! АПФ!!»

Голоса девушек все ближе. Слышно, что они явно в замешательстве от лицезрения нас.

– Мням-м-м-ням-мням! – мнякнул громко дозорный, что и послужило сигналом. Куча ожила, заговорила и в сто раз сильнее засопела-захрапела.

– Ну, мама, можно я не пойду в школу? Ну, ПА-ЖА-ЛАЙСТА, – ворочается как бы во сне один.

– А-а-а! Детка. Вот так, детка. Тебе нравится? Да, моя хорошая! – трется другой о ногу товарища тазом, изображая половой акт, как маленькие собачки с ногами хозяев.

– Как вкусно! – слышится сквозь храп и сопение чей-то голос. И мамы видят, как кто-то из нас смачно кусает пятую точку рядом лежащего. Тот вздрагивает и просыпается на секунду, приподнимая голову, чтобы визгливо сообщить: «Я описался!» И засыпает снова, безжизненно расслабив мышцы шеи. Возле скамейки, делая вид, что плывет, уткнувшись лбом в газон, лежит мальчик, и при каждом движении со звоном задевает бутылки вокруг себя. Он тоже это вяло делает, потому что спит. Мы все спим. И тут Пятачок громко пукает на верхушке горы мяса и, сползая, падает на землю. Храп. Сопенье. Пердеж. Возня тел. Звон бутылок. Сонные речи. И неопрятный вид. Все это привело молодых мамаш в состояние шока.

Все, больше разыгрывать их мы не в силах. Мы смеемся, катаясь по земле, траве и скамейке, держась за животы. Мамаши тоже смеются. И хмырь с ними гыкает. Дети в колясках что-то гукают. Всем дико весело.

Одна из мам, сквозь смех: «Никогда в военное училище своих детей не отдам».

Так мы развлекались в этот погожий денек в нашем небольшом парке. Потом нас приметил какой-то бывший адмирал и заложил нас дежурному по училищу.

Глава 14. Парамон

Если бы Остап Бендер надел форму и поступил в Нахимовское, то он бы плакал, познакомившись с Парамоном. Благодаря живости и изворотливости ума и умению вешать лапшу на уши любых калибров, он оставил бы Остапа без законной добычи, а может и без штанов. Он где-то в свои годы познал сладости и радости жизни, и всячески к ним стремился. Своим актерским мастерством, силой убеждения и чувством юмора Парамон оставлял кого-либо без матценностей и денег весело и непринужденно. Его маленький треугольный нос, на вид острый, как жало, имел одну незаменимую функцию – «нюх на лохов». Он чуял их за километры. Он читал в их глазах надежду на какое-нибудь чудо, которое его неожиданно обогатит. И, не обладая мозгами, лохи влегкую инвестировали ПП (Проекты Парамона) тем, чем обладали, то есть деньгами или провизией. И то, и другое Парамон очень любил. Что вполне отразилось на его облике в виде отсутствием талии и упитанного холеного тела.

Спорт он не любил и считал это дело неблагодарным занятием, забирающим кровь от его гениального мозга.

– Разве важно, сколько раз я подтянусь на перекладине? – он закатывал глаза, затягиваясь дорогой сигаретой. – Это неважно, потому что время австралопитеков проходит. Они – недоразвитое пушечное мясо. Расходный материал. Нет, конечно, они тоже нужны, но управлять ими будут такие, как я! Умные утонченные натуры.

Я переспрашиваю его с издевкой: «Какие-какие?»

Учитывая округлую форму и стокилограммовый вес, намек понятен, и Парамон злится:

– Пошел ты в жопу, ПОПСА тупая!!! Утонченные натуры! – и задирает треугольный нос вверх, выдыхая из него клубы сизого дыма. Он всегда так делает, когда сердится или заливисто смеется: нос к небу, и вперед.

– Ладно, не злись, – говорю я. – Давай лучше мечтать о том, как если бы у нас был миллион долларов.

– Давай.