Решение Лапьер, Карстмайера и Гутсранда направиться прямиком в Женеву, минуя ЦЕРН, поскольку на Пункте № 8 они не наблюдали и не достигали никаких изменений, вызвало общее удивление. Однако даже Мендекер не решился их критиковать. В белой рубашке с закатанными рукавами, с ослабленным галстуком и помятыми лицом и костюмом он чаще всего держался во главе отряда, как директор школы, у которого на затянувшейся экскурсии отбились от рук автобусы, умерли двое учеников и вышли из строя тысячи часов и прохожих. У главного входа в здание аэропорта, соблюдая хроноэтически корректную дистанцию до публики, мы решили разделиться на небольшие группы, чтобы не выводить больше из себя велосипедистов, спешащих пешеходов, фото-скейтбордистов и даже автомобилистов (которые при осаде нами машины неожиданно тыкались лицами в стекло, походя на аквариумных рыбок в ожидании корма).

4

Случай, сведший под навесом ресторана в последнюю настоящую ночь Анну с Борисом, Шпербера, Дай-сукэ, Дюрэтуаля и меня, по-прежнему удерживал нас вместе. Мы шли парами, на таком расстоянии, что слышали только собеседника. Мало-помалу мы привыкли к важнейшим особенностям изоляции, к тому, что мы заключены и накрепко завинчены внутри невидимого скафандра или водолазного костюма, легкого как воздух и наипрочнейшего, так что в его оболочке застревают пистолетные пули, словно их бросили в желатин. На этот эксперимент хватило мужества опять-таки у Хэрриета, еще на нашем двадцатом часу, когда после серии опытов он убедился, что внутри хроносферы можно бросать любые предметы и она не становится объемным резонатором для рикошета. Затрудняюсь сказать, что было написано на его лице, когда он вернул пистолет телохранителю Мёллеру: затаенное удовлетворение или же сдержанное разочарование. А может, положить конец безумию, самовольно вырвав себя из воздушного стеклоблока? Мы не говорим о худощавом приветливом журналисте из Страсбурга (номер 48, Матье Сильван) и его тихом эксперименте во вторую ЦЕРНовскую ночь, который заключался в прыжке с верхнего этажа того здания, где большинство из нас вновь пытались уснуть. Никто не слышал удара тела о парковку. И без врачебного освидетельствования мы безошибочно определили смерть (или нечто, как две капли воды похожее на нее в наших временных широтах), но все же не решились его похоронить, а положили на стол кабинета. Вторая горизонтальная линия в «Перечне Шпербера».

В центре Женевы, потирая трехдневные щетины, мы отмечали ту чуть поблекшую свежевыбритость мужской части фотоэкземпляров, какая обычно имеет место через пять часов после завтрака. Это наводило на дальнейшие раздумья. Но прежде всего нам требовались доказательства, что дела обстоят именно так, как мы видим, и здесь, и за следующим поворотом, всякий раз надеясь, что за углом откроется прозрачный конец ужаса, хроностатическая мембрана, которая теперь должна походить на гигантское стекло затемненных очков, потому как для нас уже в третий раз наступил блистающий вечер. Перед вокзалом Корнавен стояли ученицы школы для девочек на коротких дугообразных полуденных тенях — статуэтки мадонн со щербинками во рту, на полумесяцах. На вокзале еще не было тайных посланий в первой урне справа, только зловещий кассибер тихой сумеречной толпы перед окошками касс, на скамейках, на заиндевевших путях с приклеенными поездами. Войти в вагон ни у кого не хватило духу.