По пути на улицу Монблан мы миновали очень маленький, но буквально забаррикадированный беспорядочно опрокинутыми болванчиками, а следовательно, хорошо (и одновременно плохо) посещаемый нашим братом ресторан со звучным названием «Кризис». Там остался всего один кусок фруктового торта, поделенный пополам угрюмыми инфантами. Для взрослых нашлось несколько чашек с теплым эспрессо. Мы — настоящая саранча, пожаловалась Катарина, и в Женеве это особенно заметно. Для нее, для Стюарта Миллера, для обоих мрачно жующих инфантов нет ничего более важного и многообещающего, чем тот Великий Эксперимент, который Шпербер сейчас проводит над собой во имя всех нас. Необычайно важно, прервал ее Стюарт, чтобы люди вроде меня, имеющие репутацию вдумчивых и отстраненных, которые рано пошли своим путем и не были связаны ни с одним из кланов (слегка негодующий взгляд вдовы), чтобы именно они решились на общее дело, на общий шаг. Он с удовольствием поделится со мной своими взглядами на структуру нашей проблемы, но не сутью предстоящего испытания, о нем пока никто ничего определенного не знает, кроме Мендекера, Хэрриета, Калькхофа и Шпербера…

— Стюарт был одним из двух участников экспедиции в подземелье к ДЕЛФИ, — гордо, но не без умысла перебила его Катарина. — Им понадобилось две недели для стометровой шахты. Они механически вкручивали крюки и бетонировали их. Спускались на коротких веревках, при свете свечей. Кто второй? Каниси, японец. Покончил с собой.

— Из-за любовной печали и тоски по дому, — поспешил добавить Стюарт. — Романтик.

Как свидетельствуют их обширные фотоматериалы, на ДЕЛФИ нет ни единого следа каких-то невероятных происшествий; это всего лишь огромный, застывший глубоко в бункере скалы детектор, мирный гигантский микроскоп или, точнее, фемтоскоп.

— Можно сделать бесконечно много фотографий, но не заметить ничего особенного… Однако нам надо будет еще поговорить обстоятельнее, скоро.

— В первую очередь нам надо будет решиться. Доверие — это лучшее, что у нас осталось. — Катарина Тийе, высокая, полная, со светлыми волосами и возносящимся к небесам носом, — по-прежнему жена политика.

11