Читаем 42-я параллель полностью

Поляк-корректор, его звали Корcкий, оказался политическим эмигрантом, социалистом и хорошо осведомленным человеком. Он мог весь вечер просидеть за Рюмкой коньяку, толкуя о положении дел в Европе; после банкротства социалистических партий при объявлении войны он уже ни во что не ввяжется; впредь он будет только наблюдателем. У него была своя теория о том, что при-чины, ведущие человечество к гибели, – это цивилизация и мясная пища.

Потом был еще Бен Стоуэлл, который затевал собственное нефтяное дело и все добивался от правительcтва Каррансы права на концессионную разработку нескольких нефтяных скважин. Он постоянно сидел без гроша, хотя на словах так и швырялся миллионами, и Мак выручал его долларом-другим. Он называл себя прогрессистом и признавал, что Сапата и Вилья – честные люди. Он на каждом слове перечил Корскому и бесил старика своими антисоциалистическими взглядами. Маку хотелось собрать немного денег, чтобы послать Мейси на ученье ребят. Ему приятно было время от времени посылать Розе коробку игрушек. И они с Беном подолгу обсуждали возможности «делать деньги» в Мексике. Бен Стоуэлл приводил с собой молодых радикалов, которые с удовольствием просиживали у Мака целые вечера, толковали о социализме, пили и практиковались в английском языке. Мак обычно отмалчивался, но иногда ему становилось невтерпеж, и он ошарашивал их прямолинейной доктриной ИРМ. Но Конча каждый раз прекращала спор, внося ужин и кивая им головой.

– Каждый бедный человек socialista. Cómo no? Но когда вы богатеете, вы все очень скоро делаетесь очень-очень capitalista.[149]

Раз в воскресенье Мак, Конча, несколько мексиканских газетчиков и Бен Стоуэлл со своей подругой Ангустиас, хористкой из «Лирико», поехали на трамвае в Хочимилко. Они взяли лодку с тентом и столом посредине, и старик индеец, отталкиваясь шестом, медленно проводил лодку по обсаженным тополями каналам мимо пышных цветущих лужаек и огородов. Они пили пульке, и у них была с собой бутылка виски, и они покупали девушкам лилии и ели пряные кушанья. Один из мексиканцев играл на гитаре и пел.

К вечеру индеец пригнал лодку обратно к пристани, и, разбившись на парочки, они разбрелись по лесу. Мака вдруг страшно потянуло на родину, и он рассказал Конче о своих детях в Соединенных Штатах, и особенно о Розе, а она расплакалась и сказала, что она так любит детей, но что в семнадцать лет ей делали аборт, и она очень-очень болела, и все думали, что она умрет, и теперь у нее не будет детей, только Порфирио и Венустиано. Мак поцеловал ее и сказал, что он никогда ее не бросит.

Когда, нагруженные цветами, они вернулись к трамвайной остановке, девушки поехали домой вдвоем, а Мак с Беном отправились в кантину выпить. Бен признался, что он чертовски устал от такой жизни и только и думает, как бы сорвать знатный куш, вернуться в Штаты и обзавестись там домом и семьей.

– В самом деле, Мак, – сказал он, – мне уж под сорок. Нельзя же, черт возьми, болтаться так всю жизнь.

– Да ведь и я ненамного моложе, – сказал Мак. Больше они об этом не говорили, но Бен проводил

Мака до самого здания «Мексикэн геральд», а оттуда пошел в отель «Итурбиде», где жили какие-то нефтяники.

– А в общем, жить тут неплохо, если не распускаться, – сказал он на прощание, помахал Маку рукой и пошел своей дорогой. Он был кряжистый мужчина с бычьей шеей и косолапой походкой.

Через несколько дней Бен пришел на Пласа-дель-Кармен и застал Мака еще в постели.

– Мак, сегодня завтракаешь со мной, – сказал он. – Тут завелся один человечек, так я ему хочу показать го-Род. Он может быть нам полезен… Во всяком случае, хочу разузнать, зачем он сюда пожаловал.

Человечек писал статьи о положении дел в Мексике и, по слухам, имел отношение к Американской федерации труда. За завтраком он беспокойно осведомился, не опасно ли здесь пить воду и не рискованно ли выходить на улицу после наступления темноты. Бен Стоуэлл слегка подтрунивал над ним, рассказывая всякие небылицы о том, как генералы с приятелями врываются в бары и открывают пальбу в пол, заставляя присутствующих танцевать для потехи, а потом устраивают в баре форменный тир.

– Тир, да так у них конгресс называется, – сказал Мак.