Читаем 42-я параллель полностью

– А вы чем здесь занимаетесь?

– Я по нефтяным заявкам. Сижу в этой проклятой дыре вот уже пятнадцать лет, и с меня хватит. Я уехал бы сегодня со своими в Веракрус, да есть кое-какие векселя, и обстановку надо продать… И никто не поручится, что завтра они не перережут дороги, и тогда нам уж не выбраться, и нас в этой ловушке передушат словно крыс, а президент Вильсон даже не пикнет… Если бы только в Штатах знали, что здесь делается… Бог мой, да мы стали посмешищем всего света… А вы по какой части работаете, приятель?

– Печатник – работаю на линотипе.

– Ищете работы?

Мак вытащил доллар расплатиться за пиво.

– Да, придется, – сказал он. – Вот доллар, а в кармане еще столько же.

– Вам бы пройти в «Мексикэн геральд». Там всегда нужны наборщики-американцы… какого дурака тут долго удержишь… Теперь белому человеку здесь не место, вот что… Пейте, приятель, я плачу.

– Ладно, а за следующий я.

– Да, дело пахнет крупной заварухой… все полетит к черту… ну а пока – выпьем.

Вечером, поужинав в американской закусочной, Мак пошел пройтись по Аламеде, чтобы выветрить из головы виски, прежде чем идти в «Мексикэн геральд» наниматься. Всего на неделю-другую, говорил он себе, пока не привыкнет в незнакомой стране. Высокие деревья Аламеды, и белые статуи и фонтаны, и элегантные парочки, гулявшие в полумраке, и коляски, шуршавшие по гальке аллей, – все кругом дышало миром, как и неподвижный каменноглазый ряд индианок вдоль тротуаров за лотками фруктов, орехов, розовых, желтых и зеленных леденцов.

Мак решил, что его собеседник в баре попросту пугал его, как новичка.

Действительно, он получил место в «Мексикэн геральд» на тридцать мексиканских долларов в неделю, но в типографии его встретили все те же толки, что и в баре. Поздно ночью старый поляк, американский подданный, служивший в газете корректором, проводил его в маленькую гостиницу, устроил на ночлег и дал взаймы два доллара до первой получки.

– Только забирайте авансом, сколько дадут, – советовал старый поляк, – не сегодня-завтра будет революция, и тогда прощай «Мексикэн геральд»… разве только Вильсон сейчас же решится на интервенцию.

– А мне только этого и надо, – сказал Мак. – Я хочу видеть социальную революцию.

Старый поляк приложил палец ко рту, как-то особенно покачал головой и ушел. Проснувшись утром, Мак увидел, маленькую комнату, выкрашенную в ярко-желтый цвет. Вся мебель была синяя, и на окнах висели красные занавески. Между ними сквозь длинные ставни пробивался свет, и яркие фиолетовые лучи теплыми полосами ложились на простыни. Где-то пела канарейка, и слышно было хлоп-шлеп, хлоп-шлеп женщины, месившей тортильяс[148]. Он встал и распахнул ставни. Небо над красной черепицей крыш было без единого облачка. Улица пуста и вся залита солнцем. Он полной грудью вдыхал свежий разреженный воздух и чувствовал, как солнце обжигает ему лицо, руки, шею. Должно быть, еще рано. Он снова лег и тотчас заснул.

Когда через несколько месяцев Вильсон предложил американцам покинуть Мексику, Мак уже обосновался в маленькой квартирке на Пласа-дель-Кармен с девушкой по имени Конча и двумя белыми персидскими кошками. Конча до этого служила стенографисткой и переводчицей в американской фирме и три года была любовницей одного нефтепромышленника, так что по-английски она говорила довольно прилично. Нефтепромышленник успел вскочить на поезд, уходивший на Beракрус в самый разгар паники после бегства Уэрты, и оставил Кончу буквально ни с чем. Мак ей понравился с первого взгляда, когда она впервые увидела его у дверей почты. Она устроила ему уютное гнездышко, и, когда он говорил, что хочет отправиться к Сапате, она в ответ смеялась и заявляла, что пеоны – невежественные дикари, которыми управлять можно только при помощи кнута. Ее мать, старуха, с неизменной черной шалью на голове, приходила готовить, и Мак вошел во вкус мексиканских яств – индейки под густым коричневым соусом из шоколада и энчиладос с сыром. Кошек звали Порфирио и Венустиано, и они спали в ногах постели. Конча была очень экономна, в ее руках заработка Мака хватало ему за глаза, и она не пилила его, когда после попойки он возвращался домой поздно и с головной болью от крепкой текилы. Вместо попыток втиснуться в до отказа набитый поезд на Веракрус Мак на свои сбережения скупал конторскую обстановку, которую за бесценок продавали потерявшие голову американские дельцы. На заднем дворе их домика у него скоро накопился целый склад мебели. Собственно, все это была затея Кончи, и он часто дразнил ее, как это она развяжется со всем этим барахлом, но она только кивала головой и говорила: «Поживем – увидим».

Конча очень любила, когда по воскресеньям он приводил обедать своих друзей. Она приветливо угощала их, сейчас же посылала своего братишку Антонио за коньяком и пивом, и, когда бы ни пришли гости, у нее всегда находилось домашнее печенье. Мак частенько думал о том, насколько его теперешняя жизнь приятнее, чем с Мейси, и все реже вспоминал о своем решении вступить в армию Сапаты.