Читаем 42-я параллель полностью

Когда идешь по дорожкам, надо непременно ступать по щебню, чтобы как-нибудь не наступить на яркие боязливые стебельки; легче, когда держишься за мамину руку и повиснешь на ней, тогда можно вволю брыкаться, но, когда идешь быстро, приходится топтать слишком много стебельков, бедные, они зелеными языками приминаются под ногой, может быть, потому эти люди так сердиты и машут нам вслед кулаками. Они швыряют камни. Большие и швыряют камни. Мама идет быстро, и мы бежим. Острые носки Ее туфель из-под развевающихся складок коричневого шерстяного платья врезаются в самую гущу бедных примятых стебельков. Englander... [англичане (нем.)] камень щелкает и подпрыгивает по щебню. Скорее милый, скорее к продавщице открыток, у нее в лавке спокойно, злые люди остались на улице и не войдут сюда. Non nein nicht Englander amerikanisch americain... Hech Amerika, Vive l'Amerique [Нет (франц.), нет, не англичане, американцы (нем.), американцы (франц.)... Да здравствует Америка (нем. и франц.)]. Она смеется. Дорогая моя, они меня так напугали... Война в вельде... Крюгер... Блумфонтейн... Ледисмит... и королева Виктория старая леди в остроконечном кружевном чепце упаковывает солдатам шоколад к рождеству.

Под прилавком темно, и леди, добрая немецкая леди, которая любит американцев и у которой родные в Трентоне, показывает открытки, и светятся в темноте окна отелей и дворцов O que c'est beau... schon... prittie prittie... [О, как прекрасно (франц.), красиво (нем.), прелестно (искаж. англ. pretty)], и лунные блики струятся струятся под мостом и крошечные reverberes [рефлекторы (франц.)] светятся в темноте под прилавком и крошечные окна гостиниц вдоль набережной... O que c'est beau la lune... [о, как прекрасна луна (франц.)] и большая луна.

МАК (*4)

Когда ветер тянул из-за реки, со стороны фабрик серебряных изделий, воздух в сером четырехквартирном доме, где родился Фейни Мак-Крири, на весь день отравляла вонь китовой ворвани. В другие дни пахло капустой и пеленками и корытами миссис Мак-Крири. Фейни нельзя было играть дома, потому что Отец, хромой, с впалой грудью, клочковатой сединой жидких усов, служил ночным сторожем на заводе "Чедвик" и днем отсыпался. Только часам к пяти вьющаяся струйка табачного дыма просачивалась из жилой комнаты на кухню. Это был знак, что Отец встал и хорошо настроен и скоро потребует ужинать.

Потом Фейни посылали на угол за покупками, и он шел по короткой грязной улице, сплошь застроенной рядами однотипных дощатых домов, в одном из которых они жили.

Направо - полквартала до Финлея, где ему приходилось ждать у стойки, в лесу забрызганных грязью штанин, пока вся очередь взрослых не заткнет горланящих глоток пивом и виски. Тогда он возвращался домой, осторожно ступая по скользкой грязи, и дужка переполненного пивной пеной ведерка врезалась ему в руку.

Налево - полквартала до бакалейной Меджиниса "Местные и колониальные товары". Фейни нравился картонный негр в витрине - реклама детской овсянки, застекленный прилавок с различными сортами колбас, бочки с картофелем и капустой, пряный запах сахара, опилок, имбиря, ветчины, уксуса, хлеба, перца, сала, копченых селедок.

- Пожалуйста, отвесьте мне хлеба, мистер, и полфунта масла, и еще коробку имбирных пряников.

А в те дни, когда Мама бывала больна, Фейни приходилось идти дальше, за угол мимо Меджиниса, вдоль Риверсайд-авеню, по которой ходил трамвай, потом на красный мост через речонку: зимою - черную между подрезанных льдом снежных берегов, в весеннюю пору - желтую и пенистую, летом коричневую и подернутую нефтью. По ту сторону реки до самого перекрестка Риверсайд и Главной, где помещалась аптека, жили чехи и поляки. Их мальчишки всегда дрались с младшим поколением Мерфи, О'Хара, О'Фланегенов, живших на Орчард-стрит.

С дрожью в коленках, крепко зажав в рукавичке завернутый в белую бумагу пузырек с лекарством, возвращался Фейни домой. На перекрестке ему предстояло проскочить мимо подстерегавших мальчишек. Проходить мимо них было не так еще страшно, но шагов через двадцать первый снежок гудел у него над ухом. Выбора не было. Пустится он в бегство - они догонят его. Уронит он пузырек с лекарством - ему зададут трепку, когда он вернется домой. Комок рыхлого снега шлепал его по затылку, и снег начинал просачиваться за ворот. Только в полуквартале от моста он выбирал удобный момент и обращался в бегство.

- Трусливая кошка... Ирлашка-голодрашка... Кривоногий Мерфи... Бежишь ябедничать фараону... - ревели вслед за каждым снежком польские и чешские мальчишки.

Они готовили снежки с вечера, заливая их водой и оставляя мерзнуть на всю ночь: такой снежок бил до крови.