По шатким мосткам она переходила забитые мусором сточные канавы. Вдоль дороги выстроились забегаловки. Мясницкие прилавки, забрызганные кровью и усеянные мухами. Мальчишки, истекая по́том, вертят шампуры, жарят кузнечиков. Она миновала стойки килиши — мясо в корке красного перца вялится под солнцем, восхитительно даже на вид. Она продралась мимо продавцов фате с их супами, густыми от кускуса. Женщины помешивали в бурлящих котлах эфо элегуси — пар отдавал овощами и арбузными семечками, — а в очагах кипели семовита и перечная похлебка. От голода кружилась голова, все тело ныло мечтой о горстке амалы.

На площади за продуктовыми лавками акробаты балансировали на лезвиях мачете. Придерживая канистру, она протолкалась ближе. Там, где акробаты, кидают монетки, а где их кидают, там и теряют. Гуттаперчевые люди напрашивались на аплодисменты — юноши стояли, небрежно закинув ногу себе на плечи, будто шарфик, и так же небрежно глотали огонь, пускали огненные струи над головами зрителей. Грохот медных тарелок добавлял зрелищу азарта. Она отвела глаза, принялась разглядывать толпу.

А в толпе, под ногами в сандалиях — смятая купюра. Двадцатка найр, не меньше. Может, если притвориться, что споткнулась, уронить канистру, нагнуться за ней, протянуть руку…

Воровство или нищебродство? Она поглядела на свою правую руку, вообразила, что руки больше нет.

И тут поняла, что за ней наблюдают.

Оглянулась, совсем близко увидела одного из стражников эмира — алый тюрбан, на солнце пропеченное лицо. Посмотрел, как она смотрит на упавшие деньги, и двинулся к ней. Пыльное облако невидимости, в которое она так старательно куталась, вдруг улетело, точно песок под харматаном. Она отвернулась, хотела было протолкаться прочь, услышала, как стражник ее зовет, и снова обернулась, задыхаясь от ужаса. Но когда их взгляды встретились, в пожелтевших глазах его не было гнева. Он покосился на найру. Ногой подтолкнул к ней мятую бумажку и с густым замфарским акцентом произнес:

— Ты что-то уронила.

Вообще-то, это грубость — толкать предметы ногами, но сейчас, здесь, в толпе это что угодно, только не грубость. Он понимал, и она понимала. Он кивнул — мол, давай бери, и она нагнулась, почти опустилась на колени, схватила деньги, прошептала:

— На годе,[15] — и исчезла в толчее.

Она скорчилась в подворотне, из кармана вытащила остальные засаленные купюры, разгладила на ладони. Даже с монетками, собранными у мечети, сытно поесть не выйдет. Но хватит на яйцо и, может, мисочку фура да ноно, йогурта с пшеном и имбирем. Женщина в ларьке зачерпнула чуток, подождала, пока девушка доест, забрала миску. На вкус — как саванна после дождя. Йогурт для ребенка, пшено для ходьбы, имбирь для храбрости.

И когда она уже было решила, что выкрутится, останется, пожалуй, в Зарии, выпросит грязную работу где-нибудь в рыночном ларьке, неподалеку раздался голос. Мужской, и спрашивал он:

— Беде? Бери-бери?

Беззубый мужчина, закутанный по-сахельски, обращался к ней, широко ухмыляясь, пытаясь прочесть ее шрамы.

Шрамы рассказывают историю — всегда так. Мужчина подбородком указывал на ее узорчатую кожу.

— Дукава? Дакакари? Арегва?

Его догадки ложились все кучнее, все ближе к цели, и она обратилась в бегство.

— Адавара? Туарег? — закричал он вслед.

Голос растворился в уличном гаме, но потрясение эхом отдавалось в груди.

39

Красильни Зарии располагались за рынком, на окраине. Здесь рулоны ткани сутками вымачивали в густой жиже из пепла и индиго, и жижа бродила, синела почти до черноты. Здесь же были алые красильни для стражи эмира, и для узловатых узоров под названием «вдовий глаз», и для «звезды небесной».

В тот день варили королевские цвета — малиновый, что кровью тек по ткани, и бежевый, такой теплый, что будто мед на языке. Она оглядела свои драные одежды, некогда тоже густого цвета индиго, оглядела запястья, худые и бессребренные, и внутри снова поднялось отчаяние.

«Ты. Должна. Идти. Дальше».

Она наполнила канистру водой, ушла из города, сгибаясь под бременем ужаса. Она не бывала южнее Зарии. Теперь каждый шаг — будто вслепую с высокой стены.

Дорога вывела ее из города, а там раскинулись холмы, распахнулась саванна. Вдали вздымались плато; с каждым шагом Сахель оставался дальше.

Как будто всю жизнь пешком, родилась из ходьбы.

40

Лора Кёртис, без руля и ветрил в зале 2Б, рядом мать и брат. Детектив Сол открыл очередную папку, протянул через стол очередную бумажную кипу.

— А это, собственно, документы, которые получал ваш отец. Наш техотдел вынул их из кэша. Ваш отец стер их незадолго до аварии. Думал, что все вычистил, но… Вот. Он их подписывал, потом сканировал и отправлял обратно в Нигерию по электронной почте.

С той же въедливой сосредоточенностью Уоррен изучил и эти бумаги.

— Глядите, — сказал он. — Вот тут. Это от профессора Кассори из Лагосского университета, кафедра африканской духовной культуры. А это от Джозефа Суле, старшего менеджера кредитного отдела в Абудже. Сложно, что ли, их найти? Вот это бланк Центрального банка Нигерии, подписано начальником отдела международных переводов. Вы посмотрите!