Читаем _201.DOCX полностью

Иногда на вечернюю прогулку с собакой отправлялся кто-то из детей – благо, тогда это было еще безопасно. Возвращается однажды сын и говорит: видел тетю, немножко странную тетю, она вышла из театра и говорит: «Мальчик, проводи меня до остановки трамвая». Ну, я пошел проводить. У нее юбка до земли и вместо пальто накидка. Сперва она ничего не говорила, а потом спрашивает: «Мальчик, ты меня не узнаешь?» Нет, говорю. А она снова: «Посмотри на меня внимательно. Ты видел фильм «Руслан и Людмила»? Кого я там играла? На кого я похожа?» Я посмотрел и говорю: на Руслана. А она говорит, нет. Играла, говорит, Наину.

Она не сказала – куда ребенку такое знать, – что восемнадцать лет провела в застенках сталинских лагерей, и что она последняя из старейшего рода русских актеров и поэтов Капнист, рода, берущего начало еще от крепостных театров, и что живет она одна, потому как одна и выжила в той молотилке.

Было во всем ее существе что-то от старого дерева, словно какая-то субстанция, дающая долголетие древностям: темно-коричневая сухая кожа, удлиненность линий очень худой фигуры и неправдоподобная для ее лет подвижность суставов – однажды, придя на пляж, очень быстро разделась и – раз!!! – на шпагат. Замерла, собралась, подхватилась и – два!!! – снова шпагат. Разогрелась – и в воду. Сколько же ей было тогда? Не годами она меряна, а столетиями. Не от старости, а от того, что враз такое не рождается. И красоты она в молодости была необыкновенной, но восемнадцать лет лесоповала что-то сделали с ее лицом. Но одного все-таки никому не удалось: уравнять ее с другими. Что бы «как все». Одна она и была такая.

И не зря боялась она улицу переходить. Поселили ее в районе, куда надо ехать трамваем (она и просила сына проводить к остановке), а до трамвая еще идти и идти…

Одним словом, после того случая сбила ее машина на дороге. И умерла она в больнице, последняя из Капнистов, актриса Мария Степановна Капнист.

Много времени прошло. Много времени и еще один месяц, который провела я со своими детьми вне Киева и вернулась в июльскую жару и в воскресное безлюдье. Куда подевались киевляне? Все на пляже.

А город ждет в безмолвии и покое, оглушенный солнцем и собственной красотой.

Кто куда, а я в баню.

Захожу и вижу… Вернее, захожу и ничего не вижу. Никого. Посетителей нет. Симы тоже нет.

Ну, думаю, Сима, как всегда, где-то с Семой. А остальные – на пляже. Какой сумасшедший ходит в июльскую жару в баню? Только некоторые… Оставляю привычное количество монет на столе, беру «свою» кабинку и…

В мойке никого. Ни души.

Прекрасно. Значит, можно без зазрения совести петь «…чтобы Самсон среди лобзаний», только вода попадает в горло и булькает. Как будто у Далилы ангина.

А вообще, все хорошо. Хорошо, что воскресенье и что все на пляже, и пусть их лежат себе брюхом кверху – брюхом книзу подольше, а я здесь одна. И сейчас придет Сима – должна же она услышать, что в душевой кто-то горланит, – и, конечно, вспомнился Олеша: «По утрам он поет в клозете», но я отогнала это от себя, потому что нет зависти, потому что не клозет, потому что не утро, потому что, потому что… И в этот момент дверь отворилась и появились два мужика. Остановились, как вкопанные, уставившись на мою голову, выглядывающую из-за перегородки душевой кабинки.

А я выкрикнула «Сима», как дети непроизвольно кричат «мама».

– Как вы сюда попали? – спрашивает, наконец, один.

– Элементарно, – отвечаю я, как можно более светским голосом. – А, собственно, что такого? Через дверь, разумеется. Чтобы… под душем… значит… Где Сима?

– А вы ничего не заметили? – и он указал подбородком куда-то вперед.

Моя голова проследила за его взглядом и уставилась туда, куда он показывал.

– Вы не заметили, что в бане нет стены?

Тут я увидела, что на том месте, где сто лет стояла стена – груды щебня и мусора, а за ними кусты – кусты, густые кусты, а надо всем ярко синее небо. Чем не пейзаж?

Дальше я плохо помню. У меня случился паралич воли и разрыв ума. Сквозь все это я слышу, что баня уже месяц как на ремонте, что дали на пятнадцать минут воду по техническим надобностям, и я угодила аккурат в эти пятнадцать минут, что никакой Симы они не знают, они рабочие, и вообще, девушка, давай собирайся, сейчас бульдозер придет.

И пришел. Но это уже другая история.

КИЕВ, ЧЕРНОБЫЛЬ, СУ

Отравлен хлеб и воздух выпит –

Как трудно раны врачевать…

                              Осип Мандельштам

Голос времени далек и тих, и все же в нем весь гомон миллионоязыкой жизни; время питается жизнью, но само живет над ней и отдельно от нее. Неспешное и задумчивое, словно ток реки, окаймляющей ярмарку.

Томас Вульф

Есть вещи, которые невозможно объяснить. Даже когда вспоминаешь о них через многие годы, и ход мыслей выстраивает свой ряд, быть может, более достоверный, чем логика внешних реалий прошлого.