Читаем _201.DOCX полностью

И уж особая удача – единомышленник-собеседник в разговоре, или, по крайней мере, заинтересованный слушатель. Авось кто-то краем уха – хотя бы краем – прислушается к «болтовне» и услышит о чем речь. О чем? Да какая разница. О чем угодно. О чем бы ни говорили, все равно ведь об одном говорим. Даже, когда о бане.

Сейчас мало кто помнит, что такое баня. Не джакузи, не бассейн, не сауна, не финская, не турецкая, не какая-нибудь еще, а простая советская баня, которая называлась-то по-советски: «Коммунальная баня». То есть, там, где коммуной мылись. И больше ни для чего она не предназначалась. Скука? Это для тех, кто напрочь забыл, что такое «коммуналка» (не приведи Господь вспомнить), а тогда не до веселий было, когда одна ванна на три-четыре-шесть-восемь – сколько поселят – семей, одна раковина в кухне и всякого прочего тоже по одному. По утрам в очереди чечетку били для усмирения организма.

Так что в баню, как в храм, ходили.

Была на нашей улице баня, Караваевской называлась. Судя по сохранившейся кое-где плитке, по не до конца и не вдребезги разбитому витражу, по оставшимся кое-где недоотвинченным старым ручкам, то есть по остаткам признаков хорошего происхождения, можно было судить, что стоит она давно. Много лет говорили, что вот-вот пойдет она на капремонт – буквально, не сегодня-завтра, – но никуда она не шла, а стояла, как стояла, чему я лично была очень рада: за годы привыкла к определенному распорядку, к тете Симе, что хозяйничала в душевом отделении, к столику у входа, а на столике – штырь, а на штырь накалываются билеты; привыкла к «своей» кабинке – тетя Сима говорила очень серьезно, что она мне как вознаграждение за многолетнюю верность; привыкла видеть на дверце цифру «четыре», нарисованную синей краской, и замечать, как она осыпается и бледнеет с годами; привыкла видеть и не удивляться объявлению, написанному твердой профсоюзной рукой: «Квадратные тазы только для ног». А родственно-доверительные отношения, узаконенные давностью лет, позволяли Симе говорить: «Если что, если меня долго нет – не жди. Положи мелочь на стол, бери свою (то есть четвертую) кабинку и иди». В мойку, значит.

Так часто и бывало.

Я знала: напротив, в мужской душевой работает Сема. Кем приходится он Симе, так и не узнала. То ли мужем, то ли братом – никогда не спрашивала. Почему-то неловко было. Но то, что были они близкими людьми – очевидно. И разговаривали они часами, сидя на скамейке напротив входной двери в вестибюле, и, кажется, что сидели они так если не всю жизнь, то долгие-долгие годы, и обсуждали что-то очень важное, и что процесс обсуждения превратился в необходимую часть их жизни.

Однажды в дверях женского отделения появилась Семина голова (можно подумать, что если заглядывает только голова, то она видит меньше, чем если бы вошел весь Сема), так вот, появляется голова и резким голосом зовет Симу. (В этот момент женский «хор» коротко взвизгивает и взмахивает белыми крыльями-простынями, а выражение Семиного лица могло бы означать «ах, оставьте, кому это нужно»).

Сима выскакивает, как ошпаренная, но через минуту снова появляется в дверях и тихим своим, примирительным голосом, как всегда, когда разговор связан с Семой, просит меня выйти в коридор.

Я не знаю, о чем надо было говорить эту минуту, чтобы обрушиться на меня с вопросом, которым Сема запустил сразу, с порога:

– Слушай, скажи хоть ты, наконец, Ахматова и Зощенко были муж и жена?

О, Господи! Сколько же не будет этому конца… Однажды спросили, не двойная ли это фамилия.

– Нет, – говорю, – не муж…

– Вот!!! – Сема заорал так, словно много лет ждал этого «нет» и, наконец, дождался. – Сколько можно говорить: они не муж и жена. Они – сообщники. Ты можешь, наконец, запомнить?

Бедная Сима. От внезапного крика она вздрогнула, быстрым движением ладони как будто отодвинула от себя Сему, отвернулась, покрывшись красными пятнами, и вдруг затихла.

– Ладно, ладно, – лепетала она, – ну, я думала… Если их одновременно уволили… Ну, успокойся. Ну, хорошо…

– И вот так всякий раз, – не унимался Сема. – «Я думала, я думала», – и он расставляет руки, поднимает лицо кверху, изображая, как думала Сима. – Думала… думала… долго думала, а потом все сначала: муж и жена.

Но Сима уже не слышит его. Что-то уже состоялось, и все остальное ее не интересует. Который раз на ее памяти подобная сцена?

Она пробирается к своему углу у входа в женское отделение, произнося одними губами:

– Тихо, тихо, все обойдется…

И Сема, бормоча, затихает голосом, как выключенный чайник:

– Конечно, обойдется. Уже обошлось. Они давно уже умерли. Обошлось…

И Сима, повернув голову, разглядывает печальными своими глазами ствол старого каштана – дерево стоит почти вплотную к окну – и взгляд ее тихо движется, прослеживая пути извилин и борозд испещренной коры, словно там можно найти ответ на что-то, что далеко-далеко от этого закутка с запахом карболки.

– Он интеллигентный человек, – тихо говорит Сима, – он очень интеллигентный человек, – повторяет она, глядя в окно.