Читаем 1921 год. полностью

За лежащим Максимычем — дырка в стенке… Впрочем, это не дырка, а дверь без дверцы, заставленная шкафом. Там продолжение нашей колонии. «За шкафом» тоже все спят и долго будут спать. До часу дня… И когда проснутся, то спросят: «Что за шум в соседней комнате»?.. На что им ответят: «Это нашему бедному дяде Васе стукнуло сорок три года»… На что оттуда засмеются и снова скажут: «В огороде — бузина… а за шкафом — дядя»…

Это можно было поставить эпиграфом к нашей жизни.. Вот нелепая!..

* * *

Легкий стук в дверь… Я знаю, что ей нужно… Это хозяйка. Ей нужно воды… Дело в том, что для всей квартиры есть только один кран, и этот кран расположен у меня, около плиты…

Это естественно.

— Pardon, madеmoiselle… Je suis au lit…

— Ne vous derangеz pas, monsieur…[11]

Она осторожно пробирается между Максимычем и Женькой… Они спят… Туалет у нее соответственный… Не определишь, какой она национальности… По-видимому, она думает, что мы думаем, что она француженка… Но мы думаем, что она испанская еврейка…

Сколько ей лет… Молоденькая — не старше 25… Что она делает?..

Да вот… Это, пожалуй, интересно…Вот она встала, пока все русские спят, и в соответственном туалете будет возиться «по хозяйству»… Натаскает воды тяжелыми банками от консервов, протискивая их между Сциллой и Харибдой, т.е. между храпящими Женькой и Михайлычем, — туда, в общую переднюю, в большой бак… Затем будет чистить и главным образом мыть, мыть полы, т.е. бороться по мере сил с ужасающей стихией, именуемой грязью… Так она будет возиться целое утро, нечесаная, немытая, с голыми ногами, распатлав свои матово-черные крепированные волосы… Порой она будет выскакивать на лестницу и кричать вниз на каком-то собачьем языке, переругиваясь с другими женщинами в других этажах.

Но к часу дня будет резкая перемена декорации… И тогда на скрипучую лестницу выйдет существо в мехах, в шляпе, gantеe [12], и не без косметики…

— Et bien, je sors, messieurs, dames…[13] 

Она пойдет в Union Francaise, где пообедает за сорок пиастров (обед из «пяти блюд») с полубутылкой вина. Затем…

Затем она пойдет на Grand’rue de Pera…

К ночи она будет возвращаться по могильно-черной лестнице, которая будет скрипеть вдвойне, ибо на этот раз она угрожает двум жизням…

В сущности она — n’аprofondissons pas…[14]  Но она никогда не пьяна, она аккуратно встает рано, она усердно делает свой mеnage [15]  и моет полы, пока русские спят, поет что-то непонятно металлическим голосом про amour и поплакивает над письмами, которые ей пишет изредка «mon fiancе»[16] , который женился… И главное, она совершенно не «зачепает» всех этих поручиков, молодых капитанов и полковников, которые у нее живут… Она знает, что у них денег нет, et alors pourquoi? A quoi bon?[17].  Проституция par amour ей не нужна… Она не развратна…

* * *

Быть может, поэтому «они» победили, а «мы» изменили… Вот они спят кругом, все русские, и не спит лишь в этой константинопольской мансарде — французско-испанско-иудейская demoiselle, которая работает, и «русский писатель» (еcrivain russe, как был ей рекомендован),

— «Лежать хочу, чтоб мыслить и страдать»… который «мыслит» лежа…

О чем же он «мыслит» и по какому случаю «страдает»?..

Тему для того и другого найти не трудно…

* * *

Я страдаю от следующей мысли: во всех этих спящих полковниках, капитанах,­ поручиках — плюс русские дамы и барышни и плюс «еcrivain russe»[18] — вместе взятых, не найдется за весь день столько добродетели (entendons nausее[19]  — мещанской добродетели, из которой складывается la vie quotidienne[20]  ), сколько сидит в этой «перистой» demoiselle… по утрам…

Конечно, в сущности, меня окружают героические натуры… И это вовсе не в ироническом смысле…

Во-первых, все они — эти русские, стеснившиеся в этой мансарде, — это люди, до конца исполнившие свой долг… Больше, чем долг.

Говорят, что в секретном договоре России с союзниками была оговорка: в случае революции Россия слагает с себя обязательства продолжать войну…

Такой оговорки, кажется, не было, но, во всяком случае, эти люди не сложили с себя «обязательства»… Они продолжали борьбу с Германией за общее дело, несмотря на то, что их собственная страна погибала. На этом пути их ждали испытания и страдания, которых нельзя пересказать. И все же они боролись до самой последней минуты, пока была хоть тень надежды. Поэтому это люди — высшей марки, отбор благородного упрямства. Это люди своего слова.

Но это — «вообще». А в частности?..

В частности — вот «Женька», который сделал бесчисленное число походов и еле-еле ушел из рук Буденного, ушел последним из последнего боя, — спит, скорчившись, у печки… Вот «Вовка», его брат, кроме всего прочего только что сделавший крайне рискованную экспедицию в Совдепию «за други своя», чудом спасся из рук чрезвычайки… И опять поедет… Спит беспробудно… Михайлыч, нищий, как турецкий святой, валяется на полу, потеряв все на свете, кроме веры в Бога и в Россию… Спит comme un bien heurеux.[21]