Читаем 18x9 полностью

– Главное, – говорил Мастер, – найти правильную ценность, понимаешь? Поверить в нее, осознать, что ты имеешь право утверждать эту ценность в жизни. И, поверив в ее достоинство, добиваться своей цели до конца. Все! Надо отделять главное от второстепенного. Надо понять это. И я хотел, чтобы вы это поняли, чтобы осознали: любовь, дружба, верность и преданность – это не приправа, которая добавляется нами по настроению и вкусу. Понимаешь? И это не услуга. Я говорю не только о любви к женщине, детям и родителям. Вообще ко всему! К волейболу тоже, к мячику, с которым ты играл ребенком. Даже к запаху спортивного зала. Все это любовь! Волейбол, думаешь, – игра? Нет, дорогой мой! Это твои руки, твое сердце, твоя сила, с помощью которой ты утверждаешь себя как личность. Ценность заботы о другом человеке, о культуре и своей стране – это самое великое, что у нас есть. Конечно, можно и дружбу, и преданность своему делу, и принципы пристроить к ценности теплого благополучия, отмахиваясь от всего: мол, моя хата с краю. Можно! Но так делают те, кому все это недоступно в принципе, кто никогда не ощущал в себе чувства собственного достоинства, а если и ощущал, то, в конце концов, трусливо все это предал, как Иуда Христа.

Горский умолк, задумавшись, и продолжил:

– Как посмотришь, так вроде у них все хорошо. Как у нашей новой директрисы: вон какая машина у нее, видел? Молодец, что тут скажешь… А ведь она с порога вчера заявила, что мы теперь будем жить и развиваться в новой образовательной парадигме, современной, демократической. Мы, видите ли, отныне не учителя и преподаватели; мы теперь не учим, а «предоставляем образовательную услугу». Слышал? Услугу. Вряд ли такое можно заявить, будучи счастливым человеком. Нет, так можно сказать только от внутренней пустоты… Вы, говорит, предоставляете образовательную услугу… – Горский ухмыльнулся, произнеся это, и поморщился. – А я ей отвечаю: нет, дорогая моя, никаких услуг я никому не предоставлял и предоставлять не буду!

Он снова умолк и глубоко вздохнул.

– Нет, – продолжил он уже совершенно спокойно, как бы ставя точку в своем символе веры, только что обозначенном в моем присутствии. – Любовь – это не антураж, верность, преданность и дружба – это не услуга. Это основание жизни! Фундамент! Камни, из которых состоит все самое ценное в человеке. Вся жизнь зиждется на этом. На этих смыслах. Абсолютно вся! Вот, определись с этим. А когда определишься, тогда езжай куда хочешь. И везде будешь человеком, нужным и себе, и другим.

После этих слов Горский замолчал и погрузился в себя. Вид у него был усталым, даже мрачным. Складывалось ощущение, что все сказанное он говорил самому себе. Словно исповедовал свою веру, утверждал свою жизненную позицию в момент важного выбора. Он будто сам себе что-то доказывал, укрепляясь в своей философии.

Тогда я еще не знал, что, отработав в техникуме много лет, Мастер принял решение увольняться, чтобы освободить место современным педагогам, оказывающим образовательные услуги. Учителя теперь были не в моде. Они стали не нужны.

И Горский это понял. И принял вызов. Техникум, изменивший вектор, уже не нуждался в старых идеях. Он становился новым, как вся современная жизнь, и модным, поэтому с такой легкостью отпускал своих великих. Великих носителей и созидателей идеи жить страной как одной семьей, жить ценностями человеческой дружбы, жить в обществе, где образование – это не услуга, а необходимая форма человеческого существования; где физическая культура и спорт – это не приправа, не категория, обслуживающая сытую жизнь здоровьем и развлечениями, а великая сила, помогающая человеку воплощать идеи добра, любви, дружбы и созидания в мире. Все это новой стране и новому директору в новом колледже было без надобности.

После этой беседы я больше никогда не общался с Мастером и знаю только, что он уволился. Я видел его в последний раз, когда направлялся по Старо-Невскому проспекту получать диплом, а он шел по другой стороне, куда-то торопясь. Увидел меня, кивнул и быстро стал удаляться в противоположную сторону, оставляя за спиной целый пласт жизни, все, чем он жил и дышал.

Он уходил, а вместе с ним уходила эпоха великой советской школы. Она уходила гордо, не оглядываясь. Уходила как на казнь, с достоинством принимая жестокую смерть: забвение и нищету. Сколько таких Горских в один момент оказались новому государству с новыми идеями, с новой жизненной парадигмой просто ненужными! Сколько таких бесславно ушедших в небытие замучили в камерах хрущевских квартир: учителей, врачей, артистов, ветеранов всех войн… Забвение – самая страшная пытка. Забвение со стороны тех, ради кого ты отдал жизнь.

* * *

Сейчас я уже понимаю слова Мастера.