Читаем 153 самоубийцы (сборник) полностью

Мадам Пилипенко сокрушенно бросила полушубки в костер и, утирая набежавшие слезы обиды, снова устремилась к складу. Полушубки сейчас же начали обугливаться. Рыжая шерсть вспыхнула тревожно, как пожарный факел, и запах паленого волоса воцарился на миг в саду. Потом ветер унес его, и, жалобно потрескивая, загорелся задумчивым синим пламенем лакированный палисандр гитары.

Господину Пальчинскому не сиделось дома. Он вышел на двор и потусторонним взглядом смотрел на жильцов, суетившихся у склада и в саду.

Капитан Сташицкий вежливо козырнул домовладельцу, печально улыбнулся и сказал:

– Ничего не поделаешь – воина!

Аптекарь тяжело вздохнул и, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, включился вместе с Вейцманом в одуряющую работу по перетаскиванию в сад содержимого склада.

– Обратите внимание, Станислав Францевич, – шепнул вскоре Вейцман своему другу и побледнел, – вы узнаете эту шубу?

Ее было трудно не узнать. Она еще совсем недавно прогремела своим великолепием на весь околоток. Бесценная бобровая шаль украшала модную, тонкого английского сукна шубу, которую сшил на зависть своим друзьям и знакомым доктор Либерман, специальность – «детские и внутренние болезни».

У кого хватило бы силы воли бросить в огонь эту воплощенную мечту!

Оба друга, как бы сговорившись, бросили осторожный взгляд на крыжовник. Потом на лице Вейцмана мелькнула внезапная решимость, и он вместе с шубой нырнул в кусты. За ним, согнувшись в три погибели и тяжело сопя, полез в крыжовник и пан Пальчинский.

– Мы ее спрячем у меня на квартире, – горячо зашептал он, протянув руки к шубе. – Когда все, дает бог, успокоится, я ее отдам доктору. Это будет для него такой сюрприз!

– Нет, дорогой Станислав Францевич, лучше уж я сам отдам, – отвечал ему, не оглядываясь, Вейцман, пробиравшийся на четвереньках вдоль забора. – Я ее спас, я ее и отдам.

Но аптекарь не отставал. Судорожно вцепившись в ласкающий ворс воротника, он тянул шубу к себе:

– Учтите, Илья Самойлович, к вам еще могут случайно забрести отстающие солдаты… И первым делом они заберут шубу… А я – поляк, ко мне они не посмеют зайти… У меня она сохранней будет… Шуба…

– Если уж на то пошло, – прошипел с отвращением Вейцман, – я боюсь, что она может у вас застрять надолго…

Кирпичный румянец мгновенно залил белесое лицо Пальчинского.

Он попытался было приосаниться, но этого не позволила низкая куща колючего крыжовника:

– Вы не имеете права…

Но Вейцман не слушал его. Он крепко прижимал к себе шубу и лихорадочно бормотал:

– Ладно, ладно, пан Пальчинский… Я вас неплохо знаю… Слава богу, не первый год знакомы…

Канонада становилась все более учащенной. Где-то, километрах в полутора-двух слышалась судорожная трель пулемета. На трех кострах, шипя и потрескивая, сгорали сокровища склада пана Сташицкого. Со двора доносился фальцет подпоручика Слатковского. Это строилась складская команда, чтобы налегке добираться к штабу полка.

Поэтому неудивительно, что никто не слышал, как аптекарь набросился в кустах на господина Вейцмана, как целых две минуты они катались на сухих прошлогодних листьях в неистовой, но молчаливой схватке, как господин Вейцман, изловчившись, ударом ноги в живот поверг на землю взвывшего от нестерпимой боли господина Пальчинского, вынырнул из кустов по ту сторону забора и, ворвавшись в свою квартиру, тщательно запер за собой дверь.

В квартире с закрытыми, чтобы не соблазнять отступавших белополяков, ставнями царил душный полумрак. Жена Вейцмана выбежала к нему навстречу, перепуганная его порванной одеждой и окровавленным лицом. Он бросил ей на руки шубу и начал, фыркая под водопроводным краном, смывать с себя кровь.

– Садись, – прохрипел он жене, – садись и немедленно распарывай шубу… А то еще эта сволочь Пальчинский, как только уйдут поляки, побежит к Либерману и наябедничает ему, что я прячу его шубу… Теперь это уже не его шуба… Она бы все равно сгорела… Это уже моя шуба… Этот гад Пальчинский, он огорчен, что ему не удалось прикарманить ее себе… Еврейская шуба должна остаться у еврея…

Вейцман ошибся. Пальчинский не собирался ждать, пока поляки оставят город. Разъяренный неудачей, он, вынырнув из кустов, бросился к капитану Сташицкому. Но было уже десять минут двенадцатого и во дворе никого не было.

Тогда он выбежал и остановил нескольких познанцев, пробегавших мимо с капралом во главе.

– Пшепрашам, пан капрал, – сказал конфиденциально аптекарь и отвел тяжело дышавшего капрала в сторону. – Вот в этой вот квартире…

Пальчинский судорожно втянул в себя воздух. Он чувствовал, что его охватывает невыносимый озноб. У него подкашивались от ужаса ноги. Он жалел о предпринятом. Но было уже поздно. Капрал слушал его настороженно и нетерпеливо. Вокруг них задержались еще несколько солдат. Они заинтересовались единственным штатским в серо-голубом потоке откатывавшихся из города войск. Пальчинский понял, что у него отрезан путь к безопасному отступлению и он пролепетал голосом, прерывающимся от неслыханного волнения: