Читаем 100 великих историков полностью

Клейн полагал, что археология – не часть истории, а источниковедческая дисциплина, по методологической природе схожая с криминалистикой. Согласно Клейну, теория археологии – это программа переработки информации, основанная на некой объяснительной идее. Приводя к серии шаблонных операций, теория оборачивается методом. Как считал Клейн, без опоры на строгие методы изучения есть высокая вероятность от научного теоретизирования перейти к бессодержательному философствованию, свободному размышлению о высоких материях. Он полагал, что нужно заведомо иметь некое знание о культурном значении признаков и типов. Такое знание дают культуры, поэтому он предлагал двигаться от культур к типам, а от них – к признакам. Это предусматривает познание культур не через типы и признаки, а целостным восприятием, выявлением эвидентных типов (очевидных до и без классификации) и т. п.

Клейн ввел в научный оборот положение об эшелонированной археологии, с чёткой последовательностью этапов исследования. Он выделил три типа исследовательской процедуры – эмпирический, дедуктивный и проблемно-установочный. Эмпирическая начинает с фактов, дедуктивная – с гипотезы, проблемно-установочная ставит в начало постановку проблемы, которая равнозначна вееру гипотез. Клейн выступил против идеи повсеместной автохтонности и разработал критерии доказанности миграций, допускающие больше, чем прежде, свободы в реконструкции миграций. Клейн был основоположником действительно научного подхода к норманскому вопросу, и этот подход мог быть только норманистским, т. е. признающим, что слово «Русь» и имена первых русских князей имеют скандинавское происхождение и что русская государственность возникла вследствие завоевания восточнославянских племен варягами (норманнами).

В советское время, начиная с послевоенных лет, в советской официальной науке безоговорочно господствовал антинорманизм, утверждавший, что слово «Русь» имеет какое угодно происхождение, но только не скандинавское, а первые русские князья если и носили скандинавские имена, то были не более чем наемниками на службе у славянской племенной знати. Всех тех, кто пытался отстаивать положения норманизма, объявляли антимарксистами и антипатриотами. Клейн признает, что для того, чтобы «протаскивать» норманистские идеи, требовалось придать им марксистскую форму и сам термин «норманизм» применительно к этим идеям не употреблять. Он подчеркивает, что, принимаясь за варяжскую проблему, прекрасно сознавал, что всю правду и сразу сказать ему не дадут. Поэтому «придется непременно привязать свою позицию к марксизму и найти политически уязвимые места в позиции противников». Нельзя было также называть себя «норманистом», а требовалось делать вид, что ты стоишь «над схваткой», находя как сильные места, так и слабости в позициях как норманистов, так и антинорманистов. Клейн прав в том, что «норманизм» в советское время был таким же пропагандистским клише как «безродный космополитизм», «морганизм-вейсманизм», «марризм» и т. п. Как подчеркивает исследователь, «в то же самое время, когда норманны участвовали в создании русского государства, посадив своих конунгов князьями в Новгороде и Киеве, норманнами были завоеваны значительная часть Англии и часть Северной Франции (Нормандия). Так же как на нашей территории, они там быстро ассимилировались, в Нормандии – офранцузились, и когда Вильгельм Завоеватель со своими нормандскими рыцарями высадился в Англии, они привезли туда не норманнскую речь, а французскую, от которой и происходит французский компонент нынешнего английского языка. Но ни в Англии, ни во Франции своего антинорманизма нет! Все ученые там норманисты (по критериям наших антинорманистов). Антинорманизм – сугубая специфика России».