Из дневника Алексея Монахова.
«31 декабря 1977 г. 13.30 по бортовому времени. Всё, что можно, проверено, спасённые с „Эндевора“ упакованы в спальные мешки и пристёгнуты к койкам, корпус корабля низко гудит, словно медный гонг — мы разгоняемся, чтобы отойти от висящего в пустоте „звёздного обруча“ хотя бы километров на двести. Разум подсказывает, что это чересчур, и даже из невнятных описаний катастрофы, данных спасёнными, очевидно, что достаточно будет и десятка километров — но нет, подкорка, подсознание требует убраться от страшного обруча подальше. Раскочегаривать для этого ионный движок смысла нет, а потому решено воспользоваться маневровыми, благо топлива пока хватает. Тяга у них, хоть и невелика, но всё же заметна по силе тяжести на борту. Впрочем, это ненадолго — после сорока минут ускорения Волынов скомандует изготовить к старту первую „торпеду“, и нам, всем, кто есть на борту „Резолюшна“, останется лишь сжать кулаки и молиться, чтобы этот первый в истории пилотируемой космонавтики прыжок с использованием тахионного привода прошёл успешно. Знаменательное событие, между прочим вполне сравнимое, скажем, с первым полётом со сверхзвуковой скоростью — в иное время этот занимало бы все мысли, ну а сейчас вряд ли кто-нибудь задумывается о такой ерунде. Трое из семи спасённых балансируют сейчас на грани жизни и смерти, и от того, случатся ли какие-нибудь непредвиденные заминки, напрямую зависит, на какой из сторон этой грани они в итоге окажутся.
Погибших мы забираем с собой. Втиснуть семь трупов в отсеки корабля было немыслимо, но все были готовы даже на это, настолько невыносима была мысль бросить их здесь, в ледяной пустоте, в трёхстах миллионах вёрст от дома по соседству со зловещим кольцом, разом поглотившим десятки их друзей и коллег. Но всё же, Резолюшн» не резиновый, поэтому мёртвые тела поместили в снятый с «Эндевора» топливный бак (я сам прорезал в нём дыру, а потом прихватывал сваркой крышку импровизированного коллективного гроба) и закрепили его на корпусе корабля. Простите, ребята, придётся вам немного ещё потерпеть здесь, в холоде, в вакууме, прежде, чем упокоиться в родной земле..
Я не раз и не два проходил через «батуты» и могу сказать, что на этот раз ощущения были в общем, похожие. Беззвучная вспышка в голове, на миг оглушающая все чувства, мгновенная судорога по всему телу, слишком кратковременная, чтобы причинить боль, мурашки по коже — и всё. Никто из нас не видел, как это всё произошло — разве что, на экранах радаров в ходовой рубке, поскольку иллюминаторы были заранее задраены титановыми заслонками. Их установили ещё на «Китти Хоке», когда «Резолюшн» переоборудовали под тахионный привод — прямой взгляд, хотя бы и сквозь светофильтры на вспышку ядерного взрыва ещё никому не приносила пользы.
Во время того же переоборудования электроника корабля получила дополнительную экранировку от пресловутого ЭМИ. Тем не менее, все системы, без которых можно было обойтись, мы отключили, а оставшиеся перевели в так называемый «прыжковый режим». Механический таймер отсчитал положенные десять секунд, после чего шкалы и экраны ожили, лампочки, светившиеся тускло-оранжевым аварийным светом, вспыхнули ярче, и голос Волынова сообщил по внутрикорабельной связи, что первый этап полёта позади; корабль, согласно первоначальным прикидкам вышел из прыжка в намеченном районе, на расстоянии четверти астрономической единицы от Солнца. Это примерно соответствует радиусу орбиты Меркурия — так что мы между делом оказались ещё и первыми, приблизившимися к светилу на такое расстояние. Только сейчас «Резолюшн» находился не в плоскости эклиптики, а поднялся над ней, имея Солнце в надире.
Экипажу, сказал капитан, заканчивая своё сообщение, сейчас следует как можно скорее заняться подготовкой к следующему прыжку. Это не стало сюрпризом — возвращение так и было спланировано, в два прыжка, «оверсаном», как солидно выразился Юрка-Кащей, разъясняя мне схему будущего перелёта. Американец Коуэлл, наш штурман, вообще предлагал обойтись одной «торпедой», рассчитав прыжок сквозь Солнце — в конце концов, сюда же мы попали именно так! — но Волынов решил не рисковать. В итоге обе «торпеды» сработали штатно, и «Резолюшн» вышел из финального прыжка на удалении всего-то в полторы тысячи километров от станции «Гагарин».
Стоит, пожалуй, упомянуть и о другом варианте, так же подкреплённом астронавигационными расчётами — совершить прыжок не по намеченным координатам, с тем, чтобы выйти из него в пустоте — а непосредственно через «батут» одной из станций, так, как это уже около года делается на околоземных и оклолунных орбитах. Вариант этот был заранее обговорен с Землёй, и «Гагарин» со «Звездой КЭЦ» были готовы нас принять, но… Волынов, взвесив все «за» и «против, наложил вето и на него тоже. „На первый раз мы не можем позволить себе даже малейшего риска, — объяснил он своё решение экипажу, — а лишние несколько часов полёта на маневровых двигателях погоды не сделают. Даже если нам не хватит топлива — встретят, отбуксируют, а эксперименты давайте-ка лучше оставим на потом, когда у нас на борту не будет такого количества едва живых людей…“
Вася Гонтарев умер через полчаса после того, как „Резолюшн“ вышел второго прыжка. В отдраенном иллюминаторе кают-компании, где его устроили, светился голубым диск Земли — мне показалось, что перед тем, как закрыть глаза навсегда, он успел бросить на него взгляд. Хотя, возможно, это всего лишь игра воображения, для которого за эти дни было слишком много очень, очень горькой пищи…
Мы ничего не смогли сделать — организм, истерзанный выпавшими на его долю испытаниями, сумел найти в себе силы для спасения товарищей — но надорвался в последнем усилии. На борт встретившего нас суборбитального челнока мы передали ещё тёплое тело, закутанное, за отсутствием чего-то более подходящего, в спальный мешок. На миг мне показалось, что вместо того, чтобы переправить его на челнок, шлюз сейчас отдраят, люди в скафандрах выстроятся вдоль борта, и длинный свёрток, отдалённо напоминающий очертаниями человеческое тело, под звуки торжественно-печального марша медленно уплывёт в полную колючих светящихся точек пустоту. Но ничего подобного, конечно, не произошло — держать себя в руках надо, а не давать воли разгулявшемуся воображению. Не к лицу это будущему космическому десантнику, вот что…»
