Едва они остались одни, Порохью скакнул на стуле и зашептал на ухо Севергину:

— Помогите мне выйти на спецслужбы. КГБ — три страшных буквы! Но в них сейчас вся моя надежда.

— КГБ давно нет.

— Я знаю. Но дух советской инквизиции неистребим! Только это сумрачное общество иезуитов, паладинов безумной красной мечты может помочь мне. Я должен разыскать художника на земле или под землей!

— У меня нет связей в ФСБ.

— Тогда помогите вы, вы! Вы рядом с Флорой. Рано или поздно информация о художнике всплывет, и я дорого заплачу вам.

— Я не торгую информацией. Простите, я покину вас, как-никак, я охранник, а моя хозяйка слишком долго отсутствует.

— Постойте, я не все сказал! — крикнул вдогонку Порохью.

Глава 27

Портик Цереры

В ночи работали масоны.

Севергин насквозь простегал маленький парк, рассекая чинно прогуливающиеся пары, вызывая подозрение. За деревьями белел неосвещенный греческий портик. Повинуясь интуиции, он подошел ближе, заглянул за колонны и замер.

Флора, опустившись на одно колено, говорила с седовласым патрицием, тем самым, что встретился им на аллее. Из-под распахнутого плаща светилось ее обнаженное колено. С выражением мольбы и боли она держала руку седовласого. Невозмутимый, как сфинкс, он покровительственно положил руку на ее темя.

— Это же Черносвитов, — раздался над ухом хриплый шепот Порохью. — Ого, что я вижу?!

Все так же стоя на одном колене, Флора поцеловала руку седовласого. Ее глаза были закрыты, на лице плавало выражение кошачьего блаженства.

— Назревает интрижка. Ваша хорошенькая хозяйка, должно быть, хочет сбыть Черносвитову картину пропавшего художника или сдать ее на хранение. Но для этого вовсе не обязательно прятаться в портике Цереры и расстегивать ему брюки.

— Пойдемте отсюда, Порохью.

Стиснув зубы, Севергин тащил немца вдоль аллеи. Тяжело дыша, привалил его спиной к дереву.

— Вы сказали, что знаете этого человека?

— Прекрасно знаю, и не надо давить на мой живот. Это господин руководит реституцией, то бишь возвращением в Германию культурных ценностей, захваченных русскими во время войны. Пользуясь случаем, хочу сказать вам, как представителю русского народа, — ни за что не отдавайте этих шедевров! Обладая таким сокровищем, каждый русский богат, как нефтяной араб…

Севергин выпустил немца из жесткого захвата.

— …А вы отдаете их задарма! — продолжал немец, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Похоже, ваш народ просто не понимает, о чем идет речь, когда ему толкуют о возвращении культурных ценностей, за которые ваши отцы заплатили кровью. В пружинах реституции кроется тайна мировой политики. Судите сами, почти полвека в руках Москвы были масонские архивы, захваченные в Нюрнберге. А я напомню вам, что именно в Нюрнберге в конце сороковых годов Гитлер учредил музей масонства. В сорок пятом все бумаги отбыли в Москву, и за все эти годы никто не удосужился в них заглянуть. Что это? Беспечность? Нет! Это приказ не трогать спящих сфинксов. Черносвитов уже разбазарил гигантские ценности, а теперь собирается вернуть архивы тайных обществ: иллюминатов и розенкрейцеров, но не в Германию, как можно было подумать, а прямиком в Лондон! Чуете, откуда дует ветер?

— Об этом кто-нибудь знает?

— Разумеется! У вас же «гласность»! Об этом деликатно писали в газетах, в разделе «Новости культуры», но никто не обратил на это внимания. Почему русские столь невнимательны и пассивны? Опять загадка русской души, или для вас нет ничего важнее огурцов?

— А вы-то что так переживаете?

— Это и моя трагедия тоже, — вздохнул Порохью. — Я подозреваю, что я наполовину русский, — добавил он, точно сознаваясь в детской шалости.

— На чем основаны ваши подозрения?

— Судите сами — я до слез обожаю Россию, вашу народную музыку, все эти поля, березы и белые церкви на холмах, и если быть честным до конца, я мечтаю жить где-нибудь в глухой деревеньке, колоть дрова, копать картошку и коротать вечера под пение ветра в трубе и тульскую трехрядку.

— Да, необъяснимые порывы для преуспевающего гражданина Объединенной Европы.

— Сейчас вы все поймете. Я родился зимой сорок шестого года. Сразу же после моего рождения мать сдала меня в приют. Так поступали немки, изнасилованные в период русской оккупации. Я дитя войны, во мне примирилась кровь враждующих народов. После раздела Германии я оказался на западной стороне. Мне повезло, я даже стал богат. Я собрал коллекцию редких вещей и реликвий, я стал известен, но всегда и всюду я был одинок, точно сирота.

Порохью по-детски шмыгнул носом. Они дошли до арки ворот. Севергин протянул руку для прощания.

— И все же позвоните мне, если что-нибудь узнаете о художнике, — грустно попросил Порохью и сунул в карман Севергина визитку.

Флора выскользнула из сада минут через сорок. Придерживая у горла плащ и нервно постукивая каблучками, прошла к припаркованному автомобилю. Севергин ждал ее у обочины.

— Ты здесь? А я тебя искала! — Она благодарно и ободряюще коснулась его руки. — Садись скорей!