Читаем Зверь из темноты полностью

На секунду открыл крышку и тут же закрыл обратно. Зверь был там, внутри.

Я обернул жестянку чёрной бумагой, положил в целлофановый пакет на случай дождя и крепко завязал верёвкой. Тогда я ещё не знал, что Зверь умеет входить и выходить между молекулами. Я думал, он останется в жестянке, пока я не решу её открыть.

В тот первый день нашей дружбы я многого ещё не знал. Например, я думал, что будет, если у Зверя не хватит воздуха, чтобы дышать. Но Зверь только засмеялся внутри жестянки, он ведь сам – воздух! Когда Зверь смеётся, видно, что жестянка капельку дрожит, и так можно понять, что он смеётся. Наверняка Зверь подумал о том, как он вечером раздуется в комнате, хотя жестянка по-прежнему будет закрыта, завёрнута и перевязана верёвкой, оттого и засмеялся.

Я взял жестянку со Зверем из темноты с собой в школу. По дороге я объяснял Зверю про всё вокруг. Ведь он же ночной Зверь и ничего не знает про день.

Я спросил маму, сжимаются ли на свету ночные птицы и звери, и она объяснила, что днём они просто засыпают, а ночью просыпаются, но никогда не сжимаются. Мама засмеялась. Она не знала про Зверя из темноты. Может быть, когда-нибудь, через много-много лет, я ей про него расскажу. Зато я рассказал маме, что малыш у неё в животе – девочка. Мама спросила, откуда я знаю, но я не ответил.

Я показал Зверю из темноты наш квартал и объяснил, что это – первый еврейский квартал за стенами Старого города. И что наш дом – очень древний, ему, может быть, сто лет. Из-за того, что он такой старый, у него ужасно толстые стены. Я показал Зверю мельницу с крыльями, которые не вертятся, потому что она уже давно не мелет муку. Показал и карету Монтефиоре, потому что, когда Монтефиоре приезжал в страну, чтобы помогать евреям, машин ещё не было. Были только паровозы и пароходы. Ещё я объяснил Зверю, что в кареты впрягают коня или пару коней. Короли впрягают в свои кареты помногу коней за раз, пару за парой.

Пока я всё это объяснял, мне вдруг пришло в голову, что, может быть, Зверь и вовсе не знает, что такое «конь», «Старый город» или «евреи». Но у меня уже не было сил объяснять ему всё за один раз.

Мы вышли из квартала, и я растолковал Зверю, как переходят главную улицу. Он боялся машин и светофоров тоже боялся. Я объяснил Зверю, что делать, когда горит красный свет, что – когда жёлтый, и что на зелёный можно переходить. И сказал, чтобы он не трусил, ведь я его защищаю.

Интересно, что Зверь не боялся ни темноты, ни других зверей. Его пугали только такие вещи, как машины, в которых есть мотор, всякие электрические приборы. И одного зверя он всё-таки опасался, но про это я расскажу в другой раз.

Я показал Зверю, как влезаю на ограду и хожу по ней вокруг высокого дома, как канатоходец по канату. Этот дом, наверное, самый высокий в Иерусалиме. Я люблю высокие дома, а мой папа нет. Он говорит, высокие дома портят вид Иерусалима. Я люблю встать рядом с Высоким домом близко-близко, задрать голову и увидеть его весь целиком.

Пришли ребята таскать бумагу из тележки Комитета помощи солдатам. Нехорошо так делать. Я объяснил Зверю, что Комитет помощи солдатам продаёт эту бумагу, а на вырученные деньги покупает для наших солдат разные вещи. Солдатам ведь много всего нужно: и телевизоры, и нарды для солдатских клубов, не одни только ружья и пулемёты.

Я спросил:

– Зверь, а Зверь! Ты можешь прогнать араба, который гонится за мной во сне?

Мама не сумела. Она честно пыталась. Вечер за вечером мама сидела у моей кровати и объясняла, что арабы такие же люди, как и мы. У них есть родители, мама с папой, есть даже дяди и тёти. У моего папы есть друзья-арабы. Их дети, как и мы, учатся в школах. Родители любят их, мамы укладывают их вечером в постель и поют им колыбельные. И вообще, сказала мама, есть хорошие арабы и есть плохие, так же как бывают хорошие и плохие евреи. Я спросил, почему же тогда за мной во сне никогда не гонится плохой еврей. Мама сказала:

– Может, потому что у нас пока ещё нет мира.

Мы со Зверем дошли до пустыря, по которому я хожу каждое утро, когда иду в школу короткой дорогой. Я показал Зверю цветы, которые там растут, и ворон, которым каждое утро крошу кусочек своего бутерброда. Эти вороны уже узнают меня и ждут, когда я приду. Показал женщину, которая всегда выходит, когда я иду мимо, и, одетая в домашний халат, кормит кошек.

Когда я дошёл до одинокого дома, приплёлся жёлтый пёс и начал на меня лаять. Всегда, когда я иду короткой дорогой, гадаю, будет он там или нет. Если я прохожу это место, а пёс так и не появился, то вздыхаю с облегчением. Я боюсь этого пса. Вообще боюсь собак.

Я прекрасно знаю, что нужно делать, когда он лает. Нужно продолжать идти, медленно-медленно, как ни в чём не бывало. Не бежать. Не смотреть на него и не махать руками.