Читаем Зверь Бездны полностью

Никакого барыша лошади не приносили, но оставались рядом с домом, как символ будущих кочевий, без которых цыган — не цыган. Последнее время цыгане начисто забросили торговлю тряпками и косметикой и теперь, не особенно таясь, торговали «белым зельем». Цыганки «шовихани» регулярно навещали столицу, где их «черный глаз» и знание психологии глупых и нервных «горгио» немало способствовали процветанию оседлого табора. Обитатели дома пользовались дурной славой среди аборигенов. Уже одно то, что на окраине вымирающего и стремительно дичающего городка высился белокаменный особняк, настораживало и отвращало ярынцев, сохранивших остатки примитивной добропорядочности. Цыганские выселки были в глухой осаде, несмотря на то, что жили цыгане подчеркнуто законопослушно, тщательно оберегая свои племенные тайны.

Единственным «горгио» вызывающим уважение цыган, был не местный участковый Петров, а лесничий Алешка. Причиной тому стало забавное событие в ярынском лесу, оставившее глубокий след в местном фольклоре.

Известно, что цыгане с особым чувством относятся к двум живым существам: медведю и лошади.

Медвежья охота прежде была занятием опасным, почетным и в некотором роде необходимым. Еще сто лет назад медвежий род доставлял немало беспокойства жителям лесного края. Медведь и скотину задирал, и овес молочной спелости травил, пасеки громил, случалось, что и на людей шел. А теперь, когда и зверь измельчал, а человечишко и того паче, а убойная сила всех видов охотничьих вооружений выросла непомерно, превратилась медвежья охота в праздную, почти царскую утеху любимцев жизни.

О том, что в заказнике появился медведь, долгое время знал только Егорыч. Зверь был пуганый, человечьи тропы обходил далеко. Но верная примета медвежьего обиталища — разворошенные муравьиные кучи, свалки темного звериного назьма — попадались леснику все чаще.

В ярынский лес медведь пришел осенью и сразу после Покрова залег в берлогу, под выворотень. А по весне вывела медведица на первое солнце двух криволапых медвежат. Однажды во время обхода Алексей полюбопытствовал на громкое урчание и причмокивание в зарослях лесной черемухи. Привалившись спиной к обомшелой лесине, медведица совершенно по-человечьи кормила двух сосунков, придерживая их лапами, чтобы не скатились. Взгляд зверя, разнеженный и лукавый, растрогал Алексея.

Летом вокруг Ярыни частенько кружили вертолеты. Это губернское начальство любовалось красотой и необъятностью своих владений. Во время облета чей-то алчный глаз заметил сигающую через болото медведицу.

Жируя на летних ягодниках, медведица редко выходила за пределы болота. Вся живность пряталась от докучливого внимания человека среди непроходимых топей и бочагов. Подросшие медвежата все еще не отрывались от матери, и случись браконьерам завалить медведицу, детенышам — хана.

По первому снегу к Егорычу нагрянуло начальство из охотхозяйства. Кому-то невтерпеж было угостить столичных гостей «медвежьей охотой» в ярынских лесах. По всем документам выходило, что дело правое и леснику не отвертеться.

— Матку не выдавай, Алешенька, — безнадежно шептал старик. — Ей с малыми не уйти… Я уж им и про кабана и про косулю, не слышат! «Подавай, Егорыч, медведя и все тут!» «Да зачем вам, — спрашиваю, — медвежьего окорока отведать? Дык у него мясо несъедобное, червь в нем: трихина. Слыхали?»

— Что ты, батя, плачешь? Мне эту медведицу больше, чем себя, жаль.

— Жаль-то оно жаль, — через полчаса вновь заговорил старик, пряча глаза. — А тебе, Алеша, надо карьеру делать. Ты уж потрафь начальству-то, сейчас же тебя лесничим на мое место оформят.

Ранним сумрачным утром на выгоне позади избушки приземлился вертолет. Из него на снег вывалились затянутые в камуфляж охотники и свора рослых собак. Псы были неизвестной Алексею породы, буро-пегие, с жесткой торчащей шерстью, с золотисто-голубыми безжалостными глазами. Собаки сейчас же окружили Велту и принялись облаивать старуху. Последними из овального люка выпрыгнули две стройные девушки в ярких лыжных комбинезонах.

— Суки — элита, исключительно голубых кровей! Вязкие — что твоя смола, — похвалялся губернский Пал Палыч, прикомандированный к действу от самого «аппарата».

Гостей из Москвы было двое. Оба лощеные, поигрывающие литыми, не растраченными в трудах телами. Охотничья амуниция едва сходилась на тугих грудях и животах. По всему видно, на заимку прилетели не охотники, а любители выпить и после попозировать рядом с затравленной дичью. Предвидя все это, Алексей уже за полночь истопил баню, выстелили полок можжевельником.

Охотники цепочкой потянулись в лес. Болотистый грунт крепко промерз и хорошо держал тропу. Денек поначалу серенький постепенно налился светом, и лес запестрел красками. Алексей указал место, где ординарцам надлежало разбить лагерь.

Берлога была у заброшенной «военки» под высоким снежным наметом. Место это указал Алексею Егорыч. По всему выходило, что медведица сменила место зимовки и залегла у старой дороги.