Читаем Зубы тигра полностью

В молодости он вёл себя куда более открыто и даже демонстративно. К исламу он пришёл ещё совсем юным подростком, под влиянием проповедей одного очень консервативного имама, который в конце концов нажил себе очень серьёзные неприятности, но до того сумел создать довольно-таки обширный круг последователей и духовных детей. Эмир просто оказался самым умным из всех. Он, как и другие, во всеуслышание высказывал своё мнение, в результате чего был отправлен в Англию для получения образования — в действительности же его просто хотели удалить из страны, — но в Англии, помимо законов мироустройства, он познакомился кое с чем, совершенно иностранным. Свободой слова и выражения. В Лондоне она, главным образом, осуществлялась в знаменитом Углу Гайд-парка и являлась прежде всего выражением многовековой традиции, согласно которой любой и каждый имел право выплеснуть здесь своё раздражение, вызванное чем угодно. Это был просто-напросто предохранительный клапан для британского населения и, как и полагается предохранительному клапану, позволял безвредно выпустить давление — в данном случае опасные мысли — в воздух, не давая им создать избыточное напряжение внутри котла. Если бы он попал в Америку, то столкнулся бы с радикальной прессой, выполнявшей там точно такую же роль. Но здесь его неслыханно поразило — наверно, даже прибытие космического корабля с Марса вызвало бы у него меньшее изумление — то, что люди имели возможность ругать правительство любыми словами, какие находили нужными. Он вырос в одной из последних существующих абсолютных монархий, где даже земля под ногами жителей принадлежала королю, и законом являлось слово правящего монарха — согласно если не духу, то букве Корана и шариата, свода традиционных исламских законоположений, восходящих ко временам пророка. Эти законы были справедливыми — или, по крайней мере, последовательными — но притом и очень суровыми. Проблема заключалась в том, что не все были согласны со Словом Корана и, соответственно, с тем, как именно законы шариата должны прикладываться к физическому миру. Ислам не имел ни верховного священнослужителя, наподобие римского папы, ни реальной философской иерархической структуры, какие существовали в других религиях, и потому был лишён конкретных, стандартизованных понятий о применении своих положений к жизни. Шииты и сунниты, как правило, готовы были перерезать друг другу глотки из-за расхождения в толкованиях, и даже внутри суннитского ислама существовало ваххабитское течение, являвшееся основной религией в королевстве и предъявлявшее к правоверным и к окружающему миру особенно строгие требования. Но для Эмира эта совершенно очевидная слабость ислама являлась, напротив, его главным достоинством. Ему нужно было лишь добиваться перехода ограниченного количества мусульман в свою, специфическую систему веры, что совершалось чрезвычайно легко, поскольку таких людей не приходилось даже искать. Их истолкование своей сущности находилось фактически на грани саморекламы. Большинство из них получили образование в Европе и Америке, где иностранное происхождение заставляло их держаться вместе, хотя бы только для того, чтобы сохранять комфортабельную среду интеллектуальной самоидентификации. Таким образом, у них складывалось и укреплялось чувство отчуждённости от общества, которое повело многих из них к революционному идеалу. Это было особенно полезно, так как попутно они достаточно глубоко знакомились с культурой врага, что было жизненно важно при выборе его слабых мест. У большинства этих людей уже имелись те или иные предпосылки для перехода к иной системе религиозных верований. А дальше оставалось лишь указать им объекты для проявления ненависти — конкретных людей, которых они при своём юношеском максимализме могли обвинить в тех или иных грехах и бедах, — а потом решать, как расправляться с их выдуманными врагами — то ли поодиночке, то ли толпой. Последнее могло подкрепляться если не их убогим пониманием действительности, то хотя бы иллюзией драматизма.