Читаем Зов издалека полностью

— О моем возрасте ни слова… а про их возраст обязательно. А то они подумают, это кто-то другой.

— Пишу.

— Не забудьте отметить, что их уже давно не видно. Задолго до дождей.

— Но мы же не знаем точ…

— Не понимаю, что вы хотите сказать. Я-то знаю.

— Хорошо…

Карин Сольберг задумалась. Какое вообще право они имеют вмешиваться в личную жизнь Хелены Андерсен? Может, она как раз и хотела исчезнуть. Хотела, чтобы ее оставили в покое. Это нормально. И девочка еще маленькая, ей не надо торопиться к началу занятий.

Вдруг ей пришло в голову, что можно было бы справиться в детском саду поблизости. Но в круг ее обязанностей это не входило. Так… простое любопытство.

— И подпишитесь своим именем, — неожиданно заявила Эстер.

— Почему, госпожа Бергман?

— Вам будет проще объясняться с полицией, когда они приедут на этих своих машинах.

— Но ведь это госпожа Бергман так уверена, что…

— Я же говорю, вам проще с ними… Не люблю, когда много народу… на этих своих машинах, да еще собаки… или лошади, упаси Бог.

— Не думаю, что приедет столько народу… в лучшем случае один или двое. Зададут несколько вопросов, и все. И когда они еще приедут… и приедут ли вообще.

— Не приедут? Как это — не приедут?

Карин Сольберг не знала, что возразить. Она посмотрела в окно — а вдруг появятся мама с дочкой? «Идут себе, держась за руки, и посмеиваются над нашими глупостями…»

— Может, и не писать это письмо, — неожиданно засомневалась Эстер Бергман.

— Мы же его уже написали.

— Тогда не посылать?

— Вы не хотите его посылать?

— Ну…

— Тогда не пошлем.

— Но говорить с полицией будете вы.

Карин с трудом следила за ходом мысли старушки.

— Давайте так, — сказала она. — Говорить будем вместе. Я буду сидеть рядом.

— Это другое дело.

— Запечатываю и бросаю в ящик?

— Сначала прочитайте еще раз.

Она прочитала письмо и подумала, что лучше бы его и в самом деле не посылать. В полицию, наверное, приходят сотни, если не тысячи таких писем. И как там решают, что принимать всерьез, а что нет? Нельзя же проверить все подобные сигналы…

Винтер вытащил из растущей с каждым днем кипы материалов следствия очередной рапорт. Надел пиджак и открыл окно. Ночью дождь перестал, воздух был свежим и прохладным.

В Гетеборге, Кунгельве, Кунгсбаке и Херрюде нашлось сто двадцать четыре белых трехдверных хэтчбека «Форд-эскорт GLX 1,8» выпуска девяносто первого — девяносто четвертого годов с первой буквой регистрационного номера «Н». Странно, но ни одной машины с сочетанием «НЕ» не обнаружилось.

Он в сотый раз просмотрел видеозапись и в сотый раз убедился, что на сто… или почти на сто процентов можно быть уверенным только в первой букве.

Какая-то из машин в списке попала на видеозапись. Что она там делала?

Сто двадцать четыре штуки… Цифра почти неподъемная. Надо поговорить с каждым… и сколько это займет времени?

Две машины в момент убийства числились в угоне. Это, с одной стороны, могло затруднить дело, а с другой — помочь. Они с них и начали. Один «форд» нашелся сразу — стоял чуть ли не поперек разметки на парковке перед зданием «Swedish Match».[14] С пустым бензобаком. Другая так и не нашлась. Это осложняло дело, но могло что-то и дать. Метод исключения… хороший метод. Но сто двадцать четыре исключения? Выяснить у каждого, где он был и чем занимался в определенный день и час? Всех выслушать, сделать выводы, понять, кто врет и почему…

Вот это и правда серьезная проблема — вруны. Люди врут, не только совершив что-то противозаконное. Они врут, потому что повели себя в какой-то ситуации аморально или неэтично по отношению к своим близким или работодателю… Это, конечно, нехорошо с их стороны, но законом не преследуется. И они приложат все усилия, чтобы скрыть правду — и даже если мы поймаем их на слове, это им ничем не грозит. И добровольно они не откроются — пусть убийца или насильник гуляет на свободе, им наплевать. Мало кто играет с открытыми картами. Но и в этом случае обнаружить крапленые карты ничуть не легче.

Скоро начнут поступать протоколы допросов водителей «фордов». Чтобы не пугать людей, эти допросы назывались беседами.

Он не находил себе места. В переносном «Панасонике» в который раз крутился диск Колтрейна, но и Колтрейн не приносил душевного равновесия. Он отбивал ритм указательным пальцем по столу. Соло на контрабасе Эрла Мея… студия Хакенсек, Нью-Джерси, 1957 год. Винтер никогда там не был. Надо же сохранить что-то и на потом.

Янне Меллерстрём появился, когда началось изысканное фортепианное соло Рея Гарланда.

— Уютно у тебя, — сказал он.

— Входит в условия работы.

— Разве что у шефов…

— Конечно. Только у шефов.

— И что это? — Меллерстрём кивнул в сторону «Панасоника».

— «Клэш».

— Что?

— «Клэш». Английский рок…

— Никакой это, к черту, не «Клэш». У меня есть их диск.

— Ладно, я пошутил. А ты что, не узнаешь?

— Кто-то здорово чешет на фоно. А теперь… труба. Должно быть, Герб Алперт.

Винтер засмеялся.

— Тихуана Брасс… Отец тоже его любил.

— Вот как?

— Да ладно… Я тоже пошутил. Не только же шефам шутить… Думаю, если слушатель — Винтер, то музыкант скорее всего Колтрейн.