Читаем Знаменитость полностью

— Так что, Сережа, мы очень рассчитываем на твою помощь, — повторил майор. — Нам важно знать, что происходит внутри этой шайки дельцов подпольной звукозаписи и все, что связано с наиболее разнузданным исполнителем этих, с позволения сказать, песен — Алексеем Козыревым. Нам важно иметь информацию о каждом их шаге. Знать все их связи, все закоулки этой вражеской паутины. Вот тебе бумага, ручка.

— Зачем? — поинтересовался я, принимая стопку белой бумаги и обыкновенную шариковую ученическую ручку за 35 копеек.

— Напишешь заявление о согласии сотрудничать с органами, — пояснил Соколов. Пафоса в его интонациях поубавилось. Гебист почувствовал, что завербовать меня так легко, как ему сначала показалось — не получится. — Можешь на мое имя писать, — продолжал обработку Соколов.

Я посмотрел на белый лист бумаги, оказавшийся прямо передо мной. Вот как, оказывается, это начинается.

— А как же Бес? — спросил я, отложив ручку рядом с бумагой.

— А что Бес? — пожал плечами Соколов. — Вор-рецидивист. Анатолий Бессмертных, в криминальной среде известен под прозвищами «Бес» или «Перо». Разберемся и с этим уголовником. Как только справимся с песенным подпольем. Дай только срок, и его очередь настанет…

В этот раз он не проконтролировал свою интонацию. В ней сквозило такое равнодушие, что было ясно — этот и пальцем не шевельнет, чтобы нейтрализовать опасного бандита. Ведь его задание — разгром рынка подпольной звукозаписи. Ну и послал меня папа к другу!

— Я не буду стучать на Алешу Козырного, — отказался я, отодвигая бумагу.

В кабинете повисло молчание. Майор Соколов, видимо, прикидывал, какие аргументы предъявить для меня, чтобы намеченная вербовка не сорвалась. Он колебался: надавить сильнее или подождать?

— Я не смогу положить под сукно заявление Хаджиева, если не буду иметь на руках вашего заявления, — вздохнул Соколов, отставив сантименты. — Просто не имею права. Поэтому у вас нет выбора. Или в тюрьму на несколько лет, или помогать своей стране…

— Вместо того, чтобы настоящих бандитов ловить, вы за обычными людьми охотитесь, — я прервал повисшее молчание. — Что плохого, если кто-то поет, а кто-то это записывает? Людям нравится. Это такое творчество… И вообще, Александр Николаевич, знал бы мой отец, когда к вам отправлял — что вы тут меня тюрьмой стращать будете, чтобы я друзей своих закладывал…

Никогда еще у меня не было так паршиво на душе. Казалось бы, еще совсем недавно все было плохо: долги, Бес. Но, оказывается, все это было мелкими неприятностями по сравнению с тем, что вышло, как только я по глупости сунулся за помощью в КГБ. У меня не было ни малейших иллюзий. Этот чекист мог воспользоваться заявлением Асланбека прямо сейчас и даже не выпустить меня из этого здания.

— Насчет моей совести не тебе переживать. Молод еще! — поднял глаза Соколов, которого все-таки зацепило мое последнее замечание, косвенно обвинявшее его в предательстве. — И не понимаешь слишком многого. Страна медленно катится к катастрофе. Все идеалы утрачены. Махровая коррупция пронизывает все структуры, включая партию. Подпольный капитализм растет как на дрожжах. Молодежь готова родину предавать за американские джинсы. Мы — чекисты — остались последним заслоном, который этому противостоит. И если мы не остановим это скатывание Союза в пропасть — этого никто не остановит. Мы — последняя страховка — спасательный круг, чтобы стране не пойти ко дну… Три-пять лет — и все посыплется…

Он даже покраснел от напряжения. И, похоже, впервые с момента встречи говорил искренно.

— Пока такие, как ты, думают, как бы повеселее время провести и деньжонок срубить по-легкому и много, неважно каким способом, нам — офицерам — приходится думать, как страну защитить. Вот в чем разница между нами. Усек? И, уверен, твой отец меня поймет… Не сразу, но поймет.

Я не очень вслушивался в его слова, представляя себе Старкову, которая сидит где-то в окрестностях на лавочке. Если меня сейчас заберут, сколько она там будет ждать? Наверное, досидит до позднего вечера. Сначала решит, что я ее таким образом бросил? Впрочем, какая там Старкова! Сейчас этот тип нажмет свою кнопку и вызовет конвой. Я внутренне сжался и едва не завыл от тоски.

— Ладно, дам тебе неделю подумать, — вздохнул наконец майор Соколов. — Чтобы принять правильное решение… Ради дружбы с твоим отцом. А не примешь — не взыщи. В следующий раз придешь прямо с вещами…

Он быстрым росчерком подписал мой пропуск и протянул мне через стол, давая понять, что разговор закончен. Я помню, что даже не почувствовал радости от того, что мне вот сейчас дают уйти. Помню ощущение, что ловушка все равно захлопнулась и идти мне некуда.

Гебист, видимо, тоже раскаивался, что позволил себе несколько искренних фраз, на секунду раскрывшись передо мной. Поэтому, когда я уже вставал на ватных ногах, он, как бы невзначай, бросил вслед: