Читаем Злые духи полностью

Она хотела мне уже давно написать об этом, но не совсем была уверена в своем чувстве. Теперь же уверилась и решила, что я первая должна узнать об этом.

«И представьте, Татуся, он с бородкой! Мне кажется, что так и надо, хотя он сбрил бы ее непременно, если бы я попросила…»

Свадьба отложена, потому что теперь не до того. Марья Васильевна приехала с Катей. Операция назначена через неделю в одной из лечебниц, куда ее уже поместили.

Я читаю, слезы не текут из моих глаз, а остановились в горле и душат меня. Я не нужна, меня не зовут. Но ведь я по доброй воле ушла оттуда и готовлю им всем удар. Да, может, это и не удар совсем! Тем лучше. Прежде в такие минуты я бежала к Старку и все забывала, а теперь мне нет забвения в его объятиях.

Да и он, как Иосиф Прекрасный, убегает, когда страсть начинает охватывать его.

– Я такой несдержанный, Таточка, я могу нечаянно сделать тебе больно, слишком крепко обнять!

По ночам он вскакивает с постели и умоляет:

– Не целуй меня, милая, ты знаешь, что я теряю рассудок от твоих поцелуев, не говори… Слова твои кружат голову, я теряю с тобой память, а надо помнить о нем!

Он меня постоянно упрекает в недостатке любви к будущему ребенку.

Неправда! Я уже люблю его, отдаю ему свою свободу, родину, привычки, может быть, искусство – и не проклинаю его.

Я его уже люблю. Бедная крошка!

Но почему он бедный? У него будут все удобства жизни, хороший уход, обожающий отец, любящая мать… И все же мне его ужасно жалко.

«Дионис» окончен.

Все знакомые и даже незнакомые перебывали у меня в мастерской. Я слышу столько похвал, и от таких знатоков, что должна бы быть счастлива.

Но когда я положила последний мазок и отошла от картины, мои личные ощущения так властно захватили меня, что я поняла, что теперь надо вернуться в мир, к людям, к своим горестям и заботам.

Может быть, и чувство – какое-то странное чувство, что я не напишу ничего лучше этого, – щемит мое сердце.

Васенька зато счастлив за меня. Он даже расчесал свои длинные косицы и рано утром сбегал к Старку за модным галстуком. Он принимает посетителей с важным видом и от волнения уничтожает десятую бутылку сельтерской.

Вечером, когда все уходят, является Старк, счастливый и сияющий, с коробкой, перевязанной голубой лентой.

– Это тебе мой подарок, Татуся, – говорит он.

В коробке – великолепное старинное венецианское кружево.

– Ты с ума сошел! – восклицаю я. – Сколько ты денег бросил на эти кружева?!

– Это не просто кружева, Тата, – говорит он нежно, – это твой подвенечный вуаль.

«Не нанял ли ты еще оркестр?» – хочется мне сказать, но я чувствую, что это жестоко, и ласково благодарю.

– Неужели ты хочешь делать свадьбу с помпой? – спрашиваю я через несколько минут.

– Никакой особой помпы не будет. Но и прятаться я не хочу. Я горжусь тобой! Ты – моя жена, мать моего ребенка…

– Вот в том-то и дело: мне придется венчаться, когда все уже будет заметно, и торжественность выйдет довольно комичной.

– Ничего не будет заметно. Мы едем в Париж через три дня. Я получил телеграмму и не могу ни минуты дольше оставлять мое дело. Если я опоздаю, то теряю очень много, если не все.

– Но ты забыл, что мне нужно ехать в Петербург! – говорю я с досадой.

– Как? Ты все-таки едешь туда?

– Да, это необходимо.

– Ты не поедешь! – бледнеет он.

– Ты прекрасно знаешь, что я должна ехать.

– Ты можешь написать.

– Писать надо было два с половиной месяца назад, а теперь это будет величайшая… бестактность… Наконец, у меня там картины, этюды.

– Их может привезти Вербер.

– Не могу, – говорит Васенька. – Во-первых, у меня пятнадцать лет не плачено за паспорт, а во-вторых, я запутан в политическую историю, и меня туда не пустят.

– В политическую историю? Вы, Васенька?

– Да вот, я!

– Как же вы запутались, сидя здесь?

– Я от здешних анархистов что-то пересылал своим прежним товарищам. Меня тут потом таскали в посольство, спрашивали, что я посылал, а я почем знаю? Что-то писаное. Верно, те там вляпались.

– Не знала, Васенька, что вы у нас политикой занимаетесь да еще с анархистами дружите, – смеюсь я.

– Какая дружба! Я с ними у тетки Зои макароны ел – вот и вся дружба. А они были ребята ничего себе.

– Я, Тата, не хочу, чтобы ты ехала, – прерывает Васеньку Старк.

– Я должна ехать и поеду! Наконец, ты сам говорил, что для брака во Франции требуются все бумаги, а у меня здесь один паспорт.

– Когда же ты едешь? – спрашивает он с испугом.

– Послезавтра!

– Я еду с тобой! Пусть все пропадает. Я не могу отпустить тебя одну.

Едва уговорила Старка отпустить меня в Петербург одну. Ему самому необходимо ехать в Париж, не терять же ему из-за меня чуть не все свои деньги. Чего он боится? Неужели ему приходит в голову, что я могу остаться там? Я ему это высказала.

– Ты бы простил меня, если бы я явилась к тебе с чужим ребенком?

– С ребенком? Нет! Никогда! Но… но тебя одну… Не знаю… Не знаю… Ты едешь, я тоже должен ехать, но не медли там; помни, Тата, что каждая минута в разлуке с тобой для меня невыразимая мука… Тата! Жена моя, счастье мое, жизнь моя!

Я приехала домой.