Читаем Зимний сад полностью

Вплоть до случая с рождественским спектаклем Мередит по пятам ходила за матерью, выпрашивая ее внимания, как котенок, но после того унижения бросила все попытки и дистанцировалась. С тех пор, хотя прошло много лет, пропасть между ними нисколько не сузилась – наоборот, скорее стала больше. Нина избрала другой путь. Она раньше, чем Мередит, отчаялась сблизиться с матерью и предпочла принять как должное ее страсть к одиночеству. Но во многом сестры, пожалуй, были похожи. Обеим не нужен был никто, кроме папы.

Кивнув Мередит, Нина пересекла комнату и опустилась рядом с матерью на колени. На нее вдруг нахлынуло незнакомое чувство: ей захотелось, чтобы кто-то ее утешил.

– Привет, мам, – сказала она, – я приехала, как только смогла.

– Молодец.

Нина услышала в голосе матери легкий надрыв, и эта секундная слабость как будто их сблизила. Она рискнула прикоснуться к ее худому запястью. Кожа матери была бледной и до того тонкой, что сквозь нее ясно просвечивали синие вены, и Нинины загорелые пальцы на ее фоне казались до нелепого темными. Возможно, на этот раз в утешении нуждалась сама мама.

– Он сильный человек, мама, с большой волей к жизни.

Плавно, точно робот с иссякнувшей батареей, мать опустила на нее взгляд. Нину потрясло, какая сила читалась в материнском лице, несмотря на старость и изможденность. Эти черты казались несовместимыми, но в матери всегда было много противоречий. Она страшно волновалась, когда дети убегали за пределы участка, но почти не смотрела на них, когда те были дома; утверждала, что Бога не существует, но обустроила красный угол, в котором никогда не затухала лампадка; ела ровно столько, сколько требовалось для жизни, но до отвала кормила детей.

– Думаешь, это имеет значение?

От жесткости в ее голосе Нина опешила.

– Думаю, нам нужно верить, что он поправится.

– Он в палате номер четыреста тридцать четыре. Иди, он тебя ждет.

Нина глубоко вдохнула и вошла в палату. Кроме гула приборов, не было слышно ни звука.

Еле сдерживая слезы, она медленно подошла к отцу. Казалось, будто его, взрослого мужчину, уменьшили и положили в детскую кроватку.

– Нина, – сказал отец неузнаваемым голосом, осипшим и слабым. Лицо его поражало неестественной бледностью.

Она изобразила улыбку, надеясь, что он сочтет ее искренней. Папе всегда было важно, чтобы люди радовались и смеялись, и она не хотела ранить его своей болью.

– Привет, папочка. – Она уже много лет не звала его так, и сейчас это обращение из детства вырвалось неожиданно для нее самой.

Он понял это – понял и улыбнулся. Но это была блеклая, слабая тень его прежней улыбки. Нина наклонилась и вытерла с его губ каплю слюны.

– Я люблю тебя, папочка.

Тяжело дыша, он сказал:

– Я хочу… домой.

Ей пришлось нагнуться еще ниже, чтобы расслышать его шепот.

– Тебе нельзя домой, пап. Здесь о тебе заботятся врачи.

Он крепко сжал ее руку и произнес:

– Умереть дома.

Нина не смогла сдержать слезы. Они потекли по щекам, закапали на белый пододеяльник, оставляя темные пятна, похожие на лепестки.

– Тише…

Он смотрел на нее, по-прежнему тяжело дыша. Она видела, как померк его взгляд и как ослабла в отце воля к жизни, и это ранило ее даже больше тех страшных слов.

– Будет нелегко, – сказала она. – Сам знаешь, как Мередит любит следовать правилам. Она захочет, чтобы ты оставался в больнице.

Он грустно улыбнулся, пустив слюну, и ее пронзила боль.

– Ты не любишь… когда легко.

– Точно, – тихо сказала она, с горечью осознавая, что больше никто не сможет понять ее так хорошо, как он.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул. На секунду Нина решила, что потеряла его, что он внезапно угас во тьме, но приборы продолжали гудеть. Значит, он еще дышит.

Она рухнула на стул возле кровати, догадавшись, почему он обратился с просьбой именно к ней. Вывезти его домой против воли врачей могла бы и мать, но Мередит никогда бы ей этого не простила. Папа всю жизнь старался пробудить несуществующую любовь между дочками и женой и даже теперь не готов был сдаваться. Ему оставалось только рассказать ей о своем желании и надеяться, что она сможет помочь. Нина вспомнила, как часто он звал ее «моя бунтарка», «мой чертенок», как гордился ее решимостью всегда идти в атаку.

Конечно, она выполнит его просьбу – возможно, последнюю в его жизни.

Той же ночью, когда с папиной выпиской все было улажено, Нина вышла на темную парковку больницы. Она забралась в арендованный автомобиль и долго сидела там, стараясь отойти после ссоры с Мередит. Хотя Нина и добилась своего, эта победа далась ей очень непросто. Наконец, тяжело вздохнув, она завела двигатель и поехала прочь от больницы. Снег рисовал узоры на лобовом стекле – то исчезал, то снова появлялся под взмахами дворников. Но даже несмотря на плохую видимость, на подъезде к «Белым ночам» у нее перехватило дыхание.