Марк Липкин

Зима посредине мира

Глава 1

Всё началось с любви.

Чем старше я становлюсь, чем дальше удаляюсь от первых мгновений моей жизни, исчезающих в младенческом беспамятстве, тем вернее чувство причастности этой любви, которая существовала до меня и останется после того, как меня не станет. Любовь сочилась материнским молоком и неторопливо покачивала колыбель, она принимала форму огромного лица, склонившегося над тобой, и сильных рук, которые сначала уверенно держали твою голову, звали за собой сделать первый шаг, несли школьный портфель, подбрасывали за талию вверх – к высокой и страшной перекладине гимнастического турника. Любовь отпечаталась в памяти следом твоей ладошки, испачканной жёлтой краской, тонкой линией простого карандаша, проведённого по линейке в тетради, или выверенным мазком красного кадмия на портрете, там, где губы. Любовь жила на картинах художницы и в письмах влюблённого юноши, она была в музыке и словах, которые хочет услышать каждый, она пряталась в многолюдности города, рассыпалась крупицами в одиночестве съёмных квартир и холоде ночных улиц. Любовь звучала в пустяковой болтовне и перекрикивала голос, сжимала пальцы до онемения и царапала шею небритой щекой. Она приходила инкогнито в снах, смысл которых ты не всегда понимал, и безыскусно открывалась равно в минуты счастья и минуты отчаянья.

Всё всегда начинается с любви, поэтому жизнь оказывается странной штукой, у которой есть только начало и не бывает конца.

* * *

Я один из тех немногих людей, кто всегда любил рано вставать, – эта привычка сохранилась с детства, когда папа ещё затемно будил меня на зарядку, после которой мы вместе с ним обливались из тазика ледяной водой, расплёскивая её по полу в ванной, громко смеялись и весело шикали друг на друга, чтобы не рассердить маму своим легкомысленным ребячеством. Мама, конечно, сетовала на оставленные беспорядок и сырость, но никогда не сердилась по-настоящему. Каждый день она, терпеливо убрав за нами, готовила сытный завтрак: сырники, яичницу с жареным хлебом или сладкую овсяную кашу с большим куском сливочного масла – мы с папой с удовольствием съедали всё до конца и прилежно вылизывали тарелки, показывая, как нам было вкусно. Позднее, в школьные и студенческие годы, я нарочно оставлял себе немного свободного времени по утрам, чтобы спокойно и тихо, найдя безобидный предлог, вроде недочитанной книги или недоделанных уроков, посидеть в своей комнате за закрытой дверью и поразмышлять о чём-нибудь, затаившемся в мыслях ещё с вечера: «подумаю об этом завтра» – превосходный рецепт Скарлетт из романа «Унесённые ветром» иногда успешно срабатывал, если сон быстро одолевал меня после изнурительных тренировок или долгого сидения с циркулем и рапидографом в руках над чертёжной доской. Самостоятельная жизнь закалила мою способность просыпаться рано, чтобы по обыкновению принять освежающий душ, приготовить завтрак – сначала на одного, потом на двоих – и найти уединение, потребность в котором с возрастом стала только сильнее. Как бы своеобразно такая особенность моего характера ни выглядела со стороны, в ней даже отдалённо не содержалось ничего мизантропического, лишь здравый смысл и опыт, напоминавший, что я справлюсь с любой трудностью, если мне никто не будет мешать, поэтому коллеги и близкие не трогали меня по утрам ни дома, ни на работе.

Я специально приходил в архитектурное бюро намного раньше своих сотрудников: мне нравилось спокойствие пустого офиса, когда, не отвлекаясь на других, можно изучить чертежи, расчёты и текстовки проектов, пробежать глазами новые заявки с пометками технического отдела. В последние годы поступало мало интересных заказов, способных меня расшевелить, поэтому я редко проектировал сам. Если такое случалось, проект сначала общим объёмом вырастал в моём воображении и долго там вызревал от простоты к сложности, иногда и наоборот, пока каждая деталь не находила своё место и применение. Этот процесс занимал дни, а то и недели, во время которых меня чаще всего заставали в неподвижной позе перед выключенным монитором компьютера или у окна, выходившего на довольно тихую, несмотря на близость Садового кольца, улицу Гиляровского, где располагалась моя компания. Лишь приглушенные звуки автомобилей за окном изредка напоминали о границе между пространством фантазии, заключённым в тишину комнаты, и необъятной, не умолкающей ни на секунду Москвой.

Кабинет отличался от остальных помещений в офисе своим феноменальным порядком: здесь отсутствовали обычные в других конторах, где я бывал, стопки договоров вперемешку с цветными эскизами, чертежи, распечатанные на плоттере и свёрнутые в рулоны, служебные записки, ксерокопии непонятных документов, книги и справочники, валявшиеся там и сям, брендированные календари или фотографии достопримечательностей. На столешнице из чёрного стекла я не держал никаких вещей, кроме диска беспроводной зарядки для смартфона и клавиатуры с мышью.