Читаем Зима полностью

Но погода стоит хорошая. Все сидят на аккуратно подстриженной травке, на солнышке, будто выехали на пикник. Военные приходят и уходят, некоторые фотографируют. Подходит мужчина и громко говорит о снимках крупным планом. Он командующий базой. Он обращается к ним. Позднее одна женщина вспоминает, как побелели костяшки на его кулаках. Он говорил им, рассказывали они впоследствии, что с радостью перестрелял бы их из пулемета. Потом он говорил им, что, с его точки зрения, они могут оставаться здесь, сколько им заблагорассудится. «Без его презрительного разрешения мы бы не остались, — рассказывала одна из протестующих годы спустя. — Мне надо было вернуться к пятерым ребятишкам».

Когда начинает вечереть, подходит другой полицейский и намекает женщинам, что, поскольку сегодня суббота, возможно, им лучше уйти. Он упоминает американский виски, говорит, что субботними вечерами он обычно льется рекой и что мужчины вполне могут ночью выйти из базы и напасть на женщин.

Женщины это игнорируют. Они остаются на своих местах.

Становится прохладно и сыро — как-никак сентябрь. Кто-то спрашивает, нельзя ли развести костер на бетонной плите. Они получают разрешение. Несколько мужчин с базы даже помогают демонстранткам установить колонку у водопроводной магистрали под люком через дорогу.

Пока что все довольно дружелюбны. Но позже начнутся аресты. Повестки в суд. Приговоры в «Холлоуэй»[27] — месте, которое покажется протестующим раем в том, что касается еды и тепла, если сравнивать с условиями в лагере. Будут нападки в прессе, такие гнусные и агрессивные, до каких еще никогда не опускались таблоиды. Будут оскорбления с целью запугивания, выкрикиваемые военными в адрес протестующих. Будут регулярные погромы, регулярное уничтожение всех вещей в лагере судебными приставами, регулярная порча имущества протестующих, регулярные потасовки с военными и полицией. Будет повышение уровня полицейского насилия. Будут регулярные полночные визиты местных отморозков, которые будут прожигать дыры в палатках горящими палками из веток и полиэтилена, выливать на протестующих свиную кровь, высыпать на них опарышей и всевозможные экскременты, включая, разумеется, человеческие.

Местный совет будет угрожать конфискацией чайных пакетиков.

Но всего этого пока еще нет, в самом начале власти предержащие еще не предполагают, что этот протест будет иметь хоть какие-то последствия, не говоря уж о том, что он сыграет столь важную роль в изменении политических взглядов на ядерное оружие и в течение десяти лет приведет к глубинному перекраиванию международной политики.

Они сидят вокруг костра.

Они составляют расписание дежурств для скованных одной цепью на воскресенье, понедельник, вторник…

Пока они этим заняты, назревает решение: оно приходит спонтанно. Они сделают этот протест перманентным. Останутся здесь до тех пор, пока это будет физически возможно. Хоть до самого Рождества, говорит одна женщина

(в конечном итоге последующие два десятилетия здесь будет стоять лагерь мира — в той или иной форме).

Всё началось с тридцати шести женщин, нескольких детей и кучки сторонников обоих полов, прошедших 120 миль за десять дней.

Однажды демонстранты украсили себя гирляндами из цветов, сорванных с изгородей, мимо которых они проходили. Когда они добрались до привала в следующем городке, какой-то мужчина сказал им: «Когда вы вошли, вы напоминали богинь».

Это был далеко не последний раз, когда в них увидели мифических персонажей.

В ту первую ночь некоторые приковывают друг друга к забору по очереди, как можно незаметнее меняясь местами, чтобы никто с базы не бросился к ним, чтобы увести и сорвать акцию протеста. Четыре женщины, которые пробыли там весь день, освобождают себя и получают возможность перекусить.

Затем они снова приковывают себя и ночуют на своих местах, под забором.

Остальные спят в холодном лесу, подкладывая под себя тонкие листы пластика и укрываясь другими.

Посреди ночи Арт просыпается от кошмара.

Во сне за ним гонятся исполинские страшные цветы.

Он бежит со всех ног, но знает, что они его догоняют: ему повезет, если его не сожрут заживо. Даже не оборачиваясь, он знает, что головка ближайшего к нему цветка распустилась и готова проглотить его целиком, лепестки похожи на челюсти, тычинка размером с таран стоит торчком и вздрагивает.

Вот и старая церковь. Он бежит к двери, захлопывает ее за собой и стоит в гулкой сырой пустоте. Он видит множество гробниц с фигурами спящих людей сверху, и одна гробница представляет собой просто ящик без фигуры. Отлично. Он ложится на нее спиной и молитвенно складывает руки — так же, как фигуры на других гробницах. Как раз то, что надо. Он превратился в памятник рыцарю в каменных доспехах. Теперь цветы не захотят его глотать. Разве цветок может проглотить камень?