Читаем Зима полностью

Обои в этой комнате с телевизором выглядят оригинально. Начало века? Каким милым мог бы быть этот дом, если бы он стал чьим-то жилищем. Сидя на твердом стуле, София смотрит, как Элизабет Тейлор идет по тропинке в одном из тех великолепных цветных фильмов, которые становятся понятными только на Рождество, когда знаешь, что это цветной фильм, даже если смотришь его по такому вот черно-белому телевизору. София задумывается над тем, каково Айрис видеть на кухонной стене слово «смерть» каждый день — всякий раз, когда она заваривает чашку чая или просто проходит по кухне. Айрис не приехала домой на похороны. Ей было бы тяжело? Ей запретили? Ей просто было все равно?

Дома имя Айрис никогда не произносят вслух.

Вчера вечером она слышала, как одна из этих женщин довольно официально завершила беседу, как будто это было какое-то собрание, а не просто тусовка за столом, прочитав вслух отрывок из книги о весне, которую они считали классикой. Эта женщина, Гейл, прочитала рассказ, который поначалу напоминал рождественский, но явно рождественским не был. «В водосточных канавах под карнизами и между кровельной плиткой все еще виднелись пятнышки белого зернистого порошка. Пару недель назад он выпал, точно снег, на крыши и лужайки, поля и ручьи. Возрождение новой жизни в этом пострадавшем мире было подавлено не при помощи колдовства или вражеских действий. Люди сделали это своими руками».

Все было таким многозначительным и тяжеловесным.

София поднялась в свою ледяную комнату на верхнем этаже, где стоял буквально арктический холод по сравнению с обогревателями внизу. Она пыталась согреться под пальто, когда в дверь постучала Айрис, которая принесла электропечку.

— Так и знала, что ты задубеешь, — сказала она.

Она включила прибор в розетку. София натянула край пальто на «Радио Таймс», которую прихватила с собой. Празднование Рождества дома, по крайней мере с тех пор, как Айрис перестала приезжать домой на Рождество, больше всего нравилось ей тем, что она могла листать рождественский двойной выпуск своих родителей и отмечать крестиком то, что планировала посмотреть. Она читала журнал, чуть не плача, когда Айрис подошла к двери комнаты на ветхом этаже, вероятно предназначавшемся для слуг, со старинным ковровым покрытием и грубой древесиной в пятнах краски в тех местах, где не было ни ковра, ни линолеума, ни подстила. Издали казалось, что в этом году «Радио Таймс» поместил на обложку веселую новогоднюю елку, но если присмотреться, дерево превращалось в прелестную заснеженную, типично английскую деревушку с тропинкой посредине, собакой у ворот и почтовым ящиком. София спрятала журнал под пальто, когда Айрис села на край старого матраса, чтобы показать груду писем, которые пришли уже вскрытыми и заклеенными почтовым скотчем. «Обнаружено вскрытым или поврежденным и официально запечатано». Скотч почему-то рассмешил Айрис. Потом она поцеловала Софию в голову и вернулась вниз к своим друзьям.

Айрис не упомянула, еще ни разу не упомянула о матери.

И вот София встречает Рождество в одной комнате с парой спящих незнакомых людей и смотрит, как строгая, но любящая мать Вельвет Браун договаривается о том, чтобы ее дочь приняла участие в Больших национальных скачках.

Красный почтовый ящик на обложке «Радио Таймс»: почему он значит так много и в то же время так мало? Она хочет, чтобы он имел такое же значение, как раньше. И почему этот день, который раньше имел и по-прежнему имеет значение, так много знача для такого множества людей, — почему он больше не имеет для нее этого значения здесь и сейчас? Сама мысль о том, что какой-то день недели должен иметь какое-то значение, вызывает у нее страшное чувство усталости — она и не знала, что усталость бывает настолько глубокой.

В значении всегда есть подначка.

Глубокий вдох, София.

Скоро будет «Цирк Билла Смарта»[21]. Потом — большой послеобеденный фильм, сегодня это «Волшебник страны Оз»[22].

Что ж, «Волшебник» все равно местами черно-белый.

Сезон больших фильмов на Би-би-си в этом году представляет серию фильмов с Элвисом. Элвис тоже уже умер.

Когда Айрис входит в комнату с телевизором и приносит ей кружку чего-то горячего — не чая и не кофе, а чего-то с запахом скотного двора, София говорит:

— Помнишь, как когда-то ты вытащила меня из школы, чтобы сходить на «Солдатский блюз», и мы поехали в Лондон?

Айрис еще толком не проснулась. Ее волосы стоят торчком с одной стороны, их нужно расчесать или помыть. От нее пахнет этим домом даже больше, чем от самого дома. Это затхлый запах секса. В доме от всех так пахнет. Она откидывается на спинку старого дивана и зевает, не прикрывая рта, пока люди на Больших национальных скачках расстегивают одежду на потерявшей сознание маленькой Элизабет Тейлор.

— Не-а, — говорит она.

Она трет лицо обеими руками.

— Теперь, когда он умер, на Рождество по телеку крутят его фильмы, — говорит София.

— Иногда кому-то нужно умереть, чтобы все мы еще немного пожили, — говорит Айрис.