Читаем Жозеф Бальзамо. Том 2 полностью

Вкуснейшие сливки из Марли, чудесные абрикосы и сливы из Люсьенны, нантерские сосиски и колбаски на фарфоровом блюде, над которым поднимался пар, и при всем при этом нигде не было видно слуг, принесших их сюда; отборная, ягодка к ягодке, земляника в очаровательной корзинке, устланной виноградными листьями, свежайшее сливочное масло, огромная коврига черного деревенского хлеба и рядом золотистого цвета хлеб из крупчатки, столь любезный пресыщенным желудкам горожан. Эта картина заставила восхищенно ахнуть Руссо, который, хоть и был философом, оставался бесхитростным гурманом и при умеренных вкусах обладал изрядным аппетитом.

— Экое безумие! — попенял он г-ну де Жюсьё. — Нам вполне хватило бы хлеба и слив. И вообще, ежели мы подлинные ботаники и трудолюбивые исследователи, есть этот хлеб и сливы мы должны были бы, не прекращая рыскать по зарослям и обшаривать овраги. Помните, Жильбер, наш с вами завтрак в Плеси-Пике?

— Да, сударь. Никогда хлеб и черешня не казались мне такими вкусными.

— То-то же. Вот так и завтракают подлинные любители природы.

— Дорогой философ, — прервал его г-н де Жюсьё, — вы не правы, упрекая меня в расточительности, потому что никогда столь скромное угощение…

— Так вы хулите свой стол, господин Лукулл? — воскликнул Руссо.

— Мой? Вовсе нет, — отвечал г-н де Жюсьё.

— В таком случае у кого же мы? — осведомился Руссо с улыбкой, несколько принужденной и в то же время добродушной. — У гномов?

— Или у фей, — произнес г-н де Жюсьё, поднимаясь и устремляя взгляд на дверь.

— У фей? — воскликнул весело Руссо. — В таком случае да будут благословлены они за свое гостеприимство. Я голоден. Давайте поедим, Жильбер.

Он отрезал толстый ломоть черного хлеба и передал ковригу и нож Жильберу.

После этого, откусив изрядный кусок, положил себе на тарелку две сливы.

Жильбер не решался последовать его примеру.

— Ешьте! Ешьте! — подбодрил его Руссо. — Не то феи обидятся на нашу сдержанность и решат, что вы сочли их угощение слишком скудным.

— Или недостойным вас, господа, — раздался серебристый голосок.

В дверях стояли, держась под руку, две оживленные прелестные женщины и, приветливо улыбаясь, делали г-ну де Жюсьё знаки умерить поклоны.

Руссо, держа в правой руке надкушенный ломоть хлеба, а в левой надкушенную же сливу, обернулся, увидел этих двух богинь (во всяком случае, он принял их за таковых по причине их молодости и красоты) и, ошеломленный, неловко поклонился.

— Графиня! — воскликнул г-н де Жюсьё — Вы! Какая приятная неожиданность!

— Здравствуйте, дорогой ботаник! — обратилась к нему с истинно королевской непринужденностью и благосклонностью одна из дам.

— Позвольте вам представить господина Руссо, — произнес г-н де Жюсьё, беря философа за руку, в которой тот держал хлеб.

Жильбер узнал обеих дам, с широко открытыми глазами, бледный как смерть, он стоял и смотрел в окно, думая, как бы удрать.

— Здравствуйте, мой юный философ, — приветствовала растерявшегося Жильбера вторая дама и потрепала его розовой ручкой по щеке.

Все это видел и слышал Руссо; он задыхался от гнева: его ученик, оказывается, знает этих богинь, он знаком с ними.

Жильбер не знал куда деться.

— Вы не узнаете ее сиятельство? — спросил де Жюсьё у Руссо.

— Нет, — недоуменно ответил тот. — Мне кажется, я ни разу…

— Это госпожа Дюбарри.

Руссо отшатнулся, словно увидел ядовитую змею.

— Госпожа Дюбарри? — воскликнул он.

— Она самая, сударь, — крайне любезным тоном подтвердила молодая женщина, — бесконечно счастливая, что имеет счастье принимать у себя и видеть воочию одного из самых прославленных мыслителей нашего времени.

— Госпожа Дюбарри! — повторил Руссо, видимо не догадываясь, что его изумление становится уже оскорбительным. — Значит, этот домик принадлежит ей и это она угощает меня завтраком?

— Вы угадали, дорогой мой философ. Это она и ее сестра, — подтвердил г-н де Жюсьё, который чувствовал себя явно скверно, видя признаки надвигающейся бури.

— Ее сестра, которая знает Жильбера?

— И весьма близко, сударь, — отвечала Шон с обычной дерзостью, не принимавшей в расчет ни королевские настроения, ни причуды философов.

Жильбер, видевший, как грозно сверкают глаза Руссо, мечтал только о том, чтобы тут же на месте провалиться.

— Близко… — повторил Руссо. — Жильбер близко знаком с вами, а я ничего об этом не знаю. Выходит, меня предали, мною играли?

Шон и сестра ее с усмешкой переглянулись.

Г-н де Жюсьё рвал мехельнские кружева, стоившие добрых сорок луидоров.

Жильбер сложил руки, то ли умоляя Шон молчать, то ли убеждая Руссо говорить любезнее.

Однако все вышло наоборот: Руссо замолчал, а заговорила Шон.

— Да, — заявила она, — мы с Жильбером давние знакомые, он был моим гостем. Верно, малыш? Неужто теперь тебе не нравятся сладости Люсьенны и Версаля?

То была стрела, нанесшая смертельный удар: руки Руссо взметнулись, как на пружинах, и тут же упали.

— Так вот оно что, — промолвил он, враждебно глядя на молодого человека. — Вот, значит, как, несчастный.

— Господин Руссо… — пролепетал Жильбер.