Читаем Жизнь, которую стоит прожить полностью

В «Томпсон II» было около двадцати пациентов. У тех, кто не представлял для себя опасности, были отдельные палаты. Пациенты, которые могли себе навредить (я была в их числе большую часть времени), находились под постоянным наблюдением и спали в общем помещении, похожем на коридор. Там было два ряда по четыре койки. Уединиться было невозможно – даже в туалет нас сопровождали медсестры, не разрешая закрывать дверь (только представьте, насколько это унизительно). Мы часто протестовали, и у персонала был официальный способ утихомирить нас – холодные компрессы.

Терапия холодными компрессами заключалась в том, что человека раздевали догола, плотно обматывали мокрыми простынями, предварительно выдержанными в морозильной камере, и привязывали ремнями к койке. Нужно было неподвижно лежать четыре часа. Цель терапии – успокоить возбужденного пациента, и физиологически этот метод срабатывал: пульс замедлялся, кровяное давление снижалось, наступала реакция расслабления. Поначалу холод казался нестерпимым до боли, но тело постепенно согревало простыни, и эти ощущения исчезали. Многие пациенты считали эту терапию настолько невыносимой, что успокаивались при одной угрозе ее применения. Когда мы болтали во время тихого часа, медсестрам было достаточно лишь погреметь кубиками льда в металлическом контейнере, чтобы в палате воцарилась тишина.

Но мне холодные компрессы приносили облегчение. Они помогали унять внутренних демонов. Я добровольно шла на терапию, когда чувствовала, что становлюсь неуправляемой.

Изолятор был единственным местом, где я чувствовала себя в относительной безопасности. Там мое саморазрушительное «я» исчезало. В изолятор запирали по двум причинам. Во-первых, чтобы уберечь нас от самих себя. Во-вторых, считалось, что опыт в изоляторе будет негативным и заставит человека изменить проблемное поведение. Со мной вторая причина не работала: мне нравился изолятор из-за ощущения безопасности. В моей истории болезни зафиксировано, что чем больше меня пытались контролировать, тем хуже мне становилось. Заточение не могло заставить меня изменить проблемное поведение – наоборот, вызывало противоположный эффект.

Позже, работая психотерапевтом, я попала в ту же ловушку. Когда видишь, что пациент близок к суициду, начинаешь нервничать, и твое желание контролировать его растет. В какой-то момент я сама занимала позицию медперсонала института. Но со временем осознала, что любые попытки контролировать человека с суицидальными наклонностями приводят к негативным последствиям. Контроль лишь поощряет и усиливает неадекватное поведение. Это стало для меня важным открытием.