Читаем Жизнь Гюго полностью

Такая каталогизация психики была в высшей степени практическим мероприятием. Она не только подарила Гюго набор ипостасей или личин, которым можно было приписывать мысли и поступки компрометирующего свойства. Она также снабдила его альтернативой на первый взгляд неизменного «я»: «то „я“, тот сорняк, который всегда вырастает заново под пером писателя, уступая знакомым излияниям»{553}. Исповедальный тон перестал устраивать Гюго; тем самым он признавал, что писатель никогда до конца не отождествляется с самим собой, предвосхитив еще одного эгоцентрика. Вспомним изречение Рембо: «Я – это другой человек»{554}. Гюго же просто переселил свое творческое «я» в более просторное помещение. С тех пор каждый отдельный Гюго способен был делать свое дело, не мешая остальным.

Теряя независимость, Жюльетта стремилась как-то закрепиться на театральной сцене. Вдохновившись картиной, висевшей у него в спальне, Гюго написал драму в прозе «Мария Тюдор» об оскорблении власти и о том, как трудно быть женщиной и королевой одновременно. Первоначально пьеса называлась «Кровавая Мэри». Королеву Марию предал любовник, Фабиани, который соблазнил приемную дочь и невесту честного чеканщика Гильберта. Противопоставление монархии и рабочего храбро подчеркнул американский переводчик в 1842 году: «Мария Тюдор, или Чеканщик Гильберт»{555}. Действие пьесы происходило в таинственном королевстве «Англетер», которое славилось своим «Эксфордским» университетом. И все же тема оказалась опасно близкой к современной Гюго Франции. «Воскрешая прошлое ради настоящего», она подразумевала, что в 1830 году массами манипулировала небольшая клика, которая сложила полномочия исключительно для того, чтобы избавить себя от наказания, а затем вернуть себе власть. Разговор Марии с палачом восприняли оскорбительной аллегорией на французское государство: законодательная власть в сговоре с палачом. Жюльетта должна была играть соперницу королевы Джен.

Наверное, Гюго понимал, что ставит Жюльетту в трудное положение. Его враги станут ее врагами, а другие актеры начнут ненавидеть ее за то, что она – любовница драматурга, хотя, возможно, именно поэтому она была идеальной кандидатурой на роль Джен, робкой «газели» по сравнению с «пантерой» – Кровавой Мэри, – которую играла устрашающая мадемуазель Жорж. Сам Гюго все больше утверждался в роли героя-изгоя; ему казалось, что его произведения бойкотируют. В «Комеди Франсез» нарушили договор, отказавшись возобновлять его ранние пьесы, а директор «Порт-Сен-Мартен» непонятно почему напечатал на афишах фамилию Гюго очень мелким шрифтом, а вместо его «Лукреции Борджа» ставил другие пьесы, которые давали гораздо меньше сборов. Гюго отомстил, подав в 1837 году в суд на «Комеди Франсез» за нарушение контракта – «Мне нужен судебный процесс, чтобы дать выход моей ярости» – и вызвав Ареля на дуэль. Видимо, в литературных кругах сочли, что Виктор Гюго уже получил свою долю успеха{556}.

Известно было о его дружбе с редактором «Журналь де Деба» Бертеном – лордом Бивербруком своего времени. Кроме того, на его пьесы, шедшие в почтенных театрах, охотно шли так называемые titis[27], и он думал, что сумеет властвовать во французской литературе без помощи критиков (очевидно, так оно и было). Раньше, когда на него нападала сатирическая газета «Фигаро», Гюго просто навещал дыру на бульваре Пуассоньер, где размещалась редакция, и быстро переманивал на свою сторону всех сотрудников. Теперь противников стало слишком много для рукопашной схватки. Гюго разразился обличительной речью о критиках, которые разрастаются как грибы у подножий дубов{557}, которые смотрят на солнце сквозь закопченное стекло их пресытившихся умов и видят на солнце только пятна{558}. Ему хотелось сменить черно-белое мировоззрение литературного Парижа объективной реальностью. До конца века практически всех французских писателей можно разделить на тех, кто были за или против Виктора Гюго.

После премьеры «Марии Тюдор» (6 ноября 1833 года) Жюльетту буквально раздавило под огнем критики, направленной против Гюго{559}. «Она не плоха, – писал о ней Гюстав Планш, – она безнадежна». Всякий раз, демонстрируя смирение, она опускала голову. Поэтому всякий раз, поворачиваясь спиной к зрителям, она походила на безголовый труп. «Ты очень красиво опускала голову, – говорил ей Гюго. – Ты выглядела просто и умно. Ты играла перед двумя тысячами зрителей, и только один из них понял тебя – я»{560}. На следующий день роль Джен отдали другой актрисе.