Читаем Жизнь Гюго полностью

Упоенность собственным положением в авторских отступлениях доходит до максимума в величественном экскурсе, посвященном канализации. Трактат о парижской клоаке органично связан со всем романом, но его можно читать отдельно, как аллегорию всего произведения: Жан Вальжан вытаскивает себя из слизи нравственной слепоты, в которую его швырнуло общество. Кроме того, в отступлении о клоаке содержалось то, что некоторые критики назвали единственным конкретным предложением Гюго по исправлению общества.

Когда Гюго жаловался на исчезновение старого Парижа, он вспоминал старинную, средневековую канализацию, чрево большого города под самим городом. С тех пор старинную клоаку заменили мощной системой переработки отходов, которую показывали туристам. Наряду с Оперой и улицей Риволи парижская канализация стала одной из жемчужин прямолинейного Парижа Османа. Для Гюго политические аллюзии были очевидны: старая клоака была «совестью города», где «всякая вещь принимает свой настоящий облик или, по крайней мере, свой окончательный вид». Даже лицо императора «откровенно зеленеет». «Куча отбросов имеет то достоинство, что не лжет».

Эта едкая метафора служила манифестом. Революционная идея, до него высказанная Эженом Сю и Пьером Леру{1103}, заключалась в том, что человечество производит именно такое количество навоза, чтобы выращивать свой хлеб насущный. В «Отверженных» Гюго развил эту мысль в нескольких направлениях. Для него новенькая система канализации Османа была одним из великих символов глупости режима. Главный кишечник нового Рима, могущественная «великая клоака» несла к морю позорные тайны парижан – дерьмо стоимостью 25 миллионов франков. «Никакое гуано не сравнится по плодородию с отбросами столицы», – пишет он в приступе редкого для него патриотизма, в то время как жестокая экономия, основанная на кредитах и общественном неравенстве, господствует на земле.

Еще один, не такой вопиющий, «недостаток» ведет к источнику незабываемого запаха, описанного в романе. Гюго необычайно беззаботно относился к датам. Дважды сюжетные линии уходят в сторону, переплетаясь с другими линиями. Поэтому Жан Вальжан начинает отбывать свой второй тюремный срок за полгода до того, как его арестовывает Жавер, а Мариус еще не признался в любви Козетте в феврале 1833 года, хотя в том месяце состоялась их свадьба. В одном месте Гюго пишет: «Лет восемь или девять…», хотя легко было проверить и написать точную цифру{1104}. Тем не менее ощущение быстро текущего времени, подводное течение памяти, нездоровое влияние прошлого на настоящее переданы безукоризненно.

Вопреки сказанному, действие романа опирается на две точные даты. Во-первых, 5–6 июня 1832 года: восстание, которое Гюго наблюдал непосредственно в проезде Сомон. Это метафорическая и буквальная баррикада, на которой пересекаются все сюжетные нити и встречаются почти все персонажи, как прутья сплетаются в плотине (на два дня приходится примерно пятая часть действия романа). Вторая дата – 16 февраля 1833 года: свадьба Мариуса и Козетты. Для самого Гюго день 16 февраля был памятным: тогда он впервые переспал с Жюльеттой.

Подобно «Созерцаниям», «Отверженные» – это великая пирамида с двумя тропами, ведущими к центру: «историческая драма XIX века» и оккультная автобиография Виктора Гюго. Так, 16 октября 1823 года – дата, когда Жан Вальжан прыгает в море в Тулоне. Все решают, что он утонул. Кроме того, в тот день Эжен Гюго написал последнее письмо из клиники для душевнобольных.

7 сентября 1832 года Жана Вальжана просят выдать замуж приемную дочь. 7 сентября 1843 года Гюго узнал, что Леопольдина погибла.

Наконец, как указывает сам рассказчик, действие перешагивает огромную пропасть в декабре 1851 года. Вот почему два решающих совпадения, на которых построен сюжет, происходят в меблированных комнатах в доме номер 50–52 по Госпитальному бульвару (несуществующий адрес) – «до нашей эры» и «нашей эры», как в жизни Гюго, так и на перекрестке современной Европы.

Поскольку роман заканчивается в 1833 году, в нем описано общество, которое только начинало ощущать на себе влияние Виктора Гюго. Иными словами, фоном послужили воспоминания Гюго о жизни до того, как он «родился заново» с помощью Жюльетты: улица Фельянтинок, салон его матери, побежденный генерал Гюго, а также фантазии-воспоминания о веселых студенческих днях и хорошеньких любовницах. Он искал в литературном превосходстве своего рода искупление: если повествование получится связным, он докажет, что противоречия первой половины его жизни были необходимой прелюдией ко второй ее половине. Враждующие родители примирятся в своем младшем сыне, а битву при Ватерлоо выиграет Франция… Такого рода завершение, конечно, невозможно, на что он намекает в конце романа:

«На камне не вырезано имени.

Только много лет назад чья-то рука написала на нем четыре строчки, которые с каждым днем становилось все труднее разобрать из-за дождя и пыли и которые теперь, вероятно, уже стерлись…»