Гюго вернулся в Ватерлоо в июне, чтобы закончить роман на самом поле боя. В 1815 году «мыслители» одержали верх над «воинами». Теперь Виктор Гюго вел их к победе, но на поле боя, которое с тех пор давно отвоевала Природа. Он отметил событие со служанкой, которая известна нам по дневнику Гюго как Хелена: «Helena nuda. Рубенс. Годовщина Ватерлоо. Победа».

Глава 17. Merde! (1862)

Ни одно произведение искусства не бывает окончено всего однажды. Прошел почти год перед тем, как Гюго закончил последнюю редакцию «Отверженных». В «Отвиль-Хаус» прибыли огромные кипы гранок, помеченные «Труды Вольтера» или «Перевод „Илиады“». По восемь часов каждый день он вносил правку, добавляя гораздо больше того, что удалял. Его подгоняло расписание и клубы дыма, которые поднимались от трубы почтового парохода, стоявшего внизу, в гавани.

Готовя свой «семимачтовый» корабль к выходу в открытое море, Гюго совершил, как считалось, худшее преступление против издательской профессии{1078}. Этцель мог предложить за «Отверженных» «всего» 150 тысяч франков (эквивалент годовому жалованью шестидесяти государственных служащих). Гюго стоял на своем – 300 тысяч франков за восемь лет, включая права на перевод, – и подписал контракт с бельгийскими конкурентами Этцеля, Лакруа и Вербокховеном.

Столкнувшись с горьким разочарованием Этцеля, Гюго спас их дружбу с помощью одного из дружелюбно-деспотических писем, в которых содержится намек, что он, в конце концов, природный старший брат: «Я взял себе за правило: быть больше чем даже ваш друг в мыслях, на словах и в поступках… Ваше письмо достойно, очаровательно и добро, с легким послевкусием горечи. Если я не ошибаюсь и в письме в самом деле присутствует аромат горечи, он несправедлив. Уберите его из своего сердца. Для меня вы – благородный, преданный человек, глубокий и обаятельный ум… надежный друг»{1079}.

Все подробности переговоров, которые вел Гюго, появились во французской прессе. «200 тысяч франков [sic. – Г. Р.], – пылали Гонкуры, – за жалость к страданиям народных масс»{1080}. Тем самым было положено начало инсинуациям, преследующим «Отверженных» по сей день. За таким нарочито наивным подходом скрывается куда более сложное положение. Презрев суеверное мнение, по которому интеллектуалы, развлекающие публику, не должны быть слишком богаты, Гюго всегда требовал огромные гонорары за свои произведения. Тем самым он не только пополнил свой капитал, но и утвердил мысль о том, что литературное творчество – почтенное занятие, приносящее прибыль. Гюго одним из первых писателей познакомился с бизнесом, который кормился его творчеством. Он одним из первых понял: чем больше аванс, тем больше будет стремиться издатель распространить его произведение{1081}. А поскольку цена интеллектуальной собственности и престиж Гюго продолжали расти, он стремился проверять границы возможного и избавляться от тех контрактов, условия которых перестали его устраивать. Лакруа поручили разделить первый тираж «Отверженных» на несколько «изданий»: обычная уловка, благодаря которой казалось, что книга прекрасно расходится еще в те времена, когда не было принято составлять списки бестселлеров. Гюго осуждал такую практику в «Предисловии к драме „Кромвель“», но своим издателям позволял так поступать. «Восточные мотивы» по сей день выходят с предисловием к первому изданию, датированным январем 1829 года, и предисловием к четырнадцатому изданию, датированному февралем 1829 года, – значит, каждое новое издание «Восточных мотивов» выходило каждые сорок восемь часов в течение месяца…{1082} Когда на карту поставлено счастье человечества, благородная скромность – преступление.

3 апреля 1862 года началась одна из величайших операций в истории книгоиздания, за которой стоял сам Гюго{1083}. Первая часть «Отверженных», «Фантина», вышла в кильватере мощной рекламной кампании в Париже, Лондоне, Брюсселе, Лейпциге, Роттердаме, Мадриде, Милане, Турине, Неаполе, Варшаве, Будапеште, Санкт-Петербурге и Рио-де-Жанейро. Начиная с сентября Гюго передавал Лакруа пресс-релизы. Задолго до выхода книги в свет все знали, что «Отверженные» – не просто роман, но «социальная и историческая драма XIX века», «огромное зеркало, в котором отражается все человечество, схваченное в определенный день своего безмерного существования». «Данте произвел фурор в поэзии; я попытался сделать то же самое с действительностью». По совету Гюго, над головами будущих цензоров подвесили сильный эпизод с Ватерлоо. «Если будете цитировать, – наставлял он Лакруа, – настаивайте на „Ватерлоо“».

«Покажите националистическую сторону книги, играйте на патриотических чувствах. Пусть Персиньи [министру внутренних дел. – Г. Р.] заранее станет стыдно за то, что он не пропускал книгу, в которой в конце концов оправдали [маршала. – Г. Р.] Нея, деда его жены. Сделайте так, чтобы они не могли конфисковать книгу на том основании, что битву при Ватерлоо выиграли французы»{1084}.