Читаем Жизнь Гюго полностью

Кроме того, Гюго рассылал книгу сам. Услуги контрабандистов стоили дорого: 50 франков за книгу, которую можно было продать во Франции за 60 (в сорок восемь раз больше цены, указанной на обложке){926}. Гюго просил своих адресатов во Франции прислать ему восемь разных адресов, а затем раскладывал разрозненные листы по конвертам. Потом, во Франции, листы собирали и сшивали. Такие «письма» посылались через Лондон и таким образом доходили до Парижа без красноречивого штемпеля Джерси, хотя Флобер жаловался, что характерный поддельный почерк Гюго куда более подозрителен, чем настоящий{927}. Ответы посылались на вымышленные адреса – отеля или скобяной лавки{928}. Иногда ими набивали битых кур. Возможно, последнюю уловку подсказало второе значение слова poulet («курица»): «любовное письмо».

Бдительные таможенники не уступали изобретательным контрабандистам{929}. На дороге в Лион остановили возчика в необычайно большой шляпе. В портах Нормандских островов чиновникам приказывали не проявлять никакой жалости. Одну знакомую Шарля Гюго раздели и полностью обыскали в присутствии чиновника-мужчины. Отпороли подкладки ее юбок и меховых вещей; конфисковали записную книжку, в которой рисовала каракули ее внучка; книжку послали в Париж для расшифровки. Цена новых паспортов, на которых поверх зачеркнутых слов «Французская республика» ставили штамп «Французская империя», взлетела с 25 сантимов до 5 франков. Многие британцы, ездившие на континент в начале 50-х годов XIX века, упоминают, что проверка багажа длилась часами, а сотрудник паспортной службы долго допрашивал их. «Можно подумать, – писал один британский журналист, – что вы просите руки его дочери»{930}. Суда конфисковывали, если на борту находили хотя бы фотографию одного из ссыльных, а жителей Джерси, которые привозили во Францию водоросли, заставляли рассыпать груз на пляжах Нормандии, чтобы проверить, нет ли под водорослями сочинений Виктора Гюго.

Подозрения, что такие экстраординарные меры призваны были настроить местных против беженцев, отвергаются как домыслы, однако полностью подтверждаются полицейскими досье – как британскими, так и французскими. Строго говоря, Джерси – коронное владение Великобритании, но не является частью Великобритании. Там свои законы, валюта и, хотя Гюго был довольно невысокого мнения об английском гостеприимстве («Впустите их, и пусть подыхают»), существовало естественное сочувствие к жертвам политических гонений. Только обитатели Уайтхолла делали попытку провести различие между «истинными беженцами» и «попрошайками» (сегодняшними «ссыльными по экономическим мотивам»){931}. Пока Гюго и компанию терпели уроженцы Джерси, надежды убедить правительство Великобритании выслать их было мало.

Поразительный, противозаконный успех «Наполеона Малого» – важное событие в истории современной демократии. Оправдывалось убеждение Гюго в том, что современные средства сообщения способствуют созданию международной демократической республики. Книги в воздушных шарах стали первой демонстрацией его предсказания: «В тот день, когда в небо взлетит первое воздушное судно, последняя тирания уберется под землю»{932}. К сожалению, шестьдесят лет спустя оказалось, что это не так. Успех книги подкреплял и осмысление Гюго своей новой роли: «Моя функция в чем-то сродни жреческой. Я занял место судьи и священника. В отличие от судей я сужу, и в отличие от священников я отлучаю от церкви».

Возможно это легкий бред больного манией величия, и все же его слова полностью подтверждались событиями.

В то время как произведение Гюго исполняло свое предназначение, подобное предназначению Христа, его автор занял сдержанную позицию. Судя по всему, его представления об Англии восходят к временам Клавдия и Юлия Цезаря, «благородной расе скотов». Отсутствие зеркал в домах англичан, по мнению Гюго, свидетельствовало о недостатке эстетического восприятия. Кроме того, его раздражала знаменитая английская чопорность (французы позаимствовали слово cant для обозначения особой английской формы ханжества). В Сент-Хельере было много церквей: восемь различных конфессий «суеверия», не говоря о кофейне Общества трезвости. По воскресеньям «даже собаки перестают лаять»{933}. Однажды за Вакери несколько миль шел незнакомец; наконец он осторожно подошел к нему и прошептал, что у того не заправлена рубашка{934}. Посещая общественные писсуары, Гюго заметил любопытную надпись – «Пожалуйста, поправляйте одежду перед тем, как выйти» – и вставил ее в роман «Отверженные» с примечанием: «История не обращает внимания почти на все такие мелкие подробности, да и не может поступать иначе: их поглотит Бесконечность»{935}.