Читаем Жизнь Гюго полностью

Луи-Наполеон – предатель!

Он нарушил Конституцию!

Он поставил себя вне закона…

Пусть народ исполнит свой долг!

Республиканские представители возглавят людей.

К оружию! Vive la République! Да здравствует республика!»

Официальный историк империи цитировал этот и другие образчики «революционной типографии» в своей апологии государственного переворота 1852 года, потешаясь над скудными средствами: «Штукатурка по-прежнему липнет к этим обрывкам грязной бумаги, на которой красуется пропаганда бандитов, набранная неровными буквами и чернилами цвета грязи». Подуматьтолько, что «имя, стоящее внизу этого плаката, когда-то было синонимом гения»{858}.

К вечеру 2 декабря тайные агенты окружили подпольную Национальную ассамблею. Бывшие депутаты решили снова собраться вечером в окрестностях площади Бастилии. Тем временем Гюго и трое его коллег отправились повидать близких. Стоянки экипажей опустели, но по бульварам еще ходили омнибусы. Застрявшие в уличной пробке, Гюго и его коллеги пугали других пассажиров, высовываясь из окон и крича кавалеристам: «Те, кто служат предателям, сами предатели!» «Из-за вас нас всех убьют», – сказала какая-то женщина на улице; но солдаты не обращали на них внимания. «Было ли тогда уже поздно? Было ли тогда еще рано?» – размышлял Гюго. Раз уж на то пошло, была ли это правда? Когда в 1877 году вышел рассказ Гюго о тех событиях, один из депутатов утверждал, что Гюго вовсе не оскорблял военных, а, наоборот, сдерживал своих коллег. Он пребывал в такой нерешительности, что правдой могут оказаться обе версии.

На улицу Тур-д’Овернь Гюго вернулся только ночью. Стоявший под фонарем человек предупредил его, что дом окружен. Жуя плитку шоколада, Гюго зашагал к Сент-Антуанскому предместью, где вскоре должно было начаться собрание. Все время рядом с ним была «великодушная, преданная душа», которая умоляла Гюго воспользоваться ее помощью в случае необходимости. В опубликованных записках Гюго называет ее «г-жа Д.» (Жюльетта){859}. На Итальянском бульваре были открыты магазины; в одном из театров давали «Эрнани». Блеск штыков и грохот пушек были единственными знаками того, что Париж пал. Должно быть, Гюго понял, что Луи-Наполеон победил, но ощущение надвигающейся огромной ис торической катастрофы било в нем, как большой колокол, все его слова и поступки отмечали энергию, которая обычно ассоциируется с самым лучшим временем жизни.

19.00

Гюго стоит у прилавка в винном магазине на улице Рокетт. Какой-то механик говорит ему, что ночью восстанет предместье Сен-Марсо. Гюго соглашается возглавить восстание: «Как только поднимется первая баррикада, я хочу стоять за ней». Но жители предместья Сен-Марсо, наверное, передумали или не получили послания Гюго. Может быть, механик просто решил ему подыграть.

После 20.00

Депутаты, к которым присоединились несколько журналистов и, возможно, шпионов, встречаются в доме одного депутата на набережной Жеммап. Разосланы прокламации, но посыльные исчезают бесследно. Гюго выбирают в Комитет сопротивления, состоящий из семи человек. В записке его просят встретиться с гражданином Прудоном на берегу канала возле площади Бастилии. Прудон настаивает на том, что сопротивление тщетно. «На что вы можете надеяться?» – спрашивает он. «Ни на что». – «А что вы будете делать?» – «Все».

Комитет сопротивления собирается в двух пустых комнатах в доме на улице Попинкур. Гюго просят стать председателем собрания; он произносит импровизированную речь, которая, возможно, была написана для приукрашенной истории государственного переворота. На первый взгляд все выглядит так, словно он придумал свою речь позже. Однако, поскольку протокол собрания вел стенографист и позже его опубликовали, причем не Гюго, а другой человек, можно считать его речь надежным доказательством подлинности{860}:

«Слушайте. Подумайте над тем, что вы делаете. На одной стороне 100 тысяч человек, 17 передвижных батарей, 6 тысяч пушек в фортах и достаточно магазинов, арсеналов и амуниции, чтобы сражаться в русской кампании. На другой стороне – 120 депутатов, 1000 или 1200 патриотов, 600 ружей, по два патрона на человека, ни одного барабана, чтобы призвать к оружию… ни одной печатной машины, чтобы распечатать декларацию… Любого, кто вынет из мостовой булыжник, ждет смертная казнь; любого, обнаруженного на тайном собрании, приговорят к смерти; любого, кто разместит призыв к оружию, ждет смертная казнь. Если вас захватили в плен в бою – смерть. Если вас захватили после боя – депортация или ссылка. С одной стороны – Армия и Преступление. С другой – горстка людей и Справедливость. Таковы условия борьбы. Вы принимаете их?

<…> Неизвестный голос ответил: „Да, да, принимаем!“»