Читаем Жизнь Гюго полностью

Наконец Гюго уступил неизбежному. 15 февраля 1843 года Леопольдина и Шарль Вакери обвенчались в церкви Сен-Поль в округе Маре. Считается, что тамошний «Христос» кисти Делакруа написан с Гюго. После свадьбы Леопольдина переехала к семье мужа в Гавр. Пока бургграфы искупали вину за свои старинные преступления перед зевающей публикой, Гюго слал страстные письма новоиспеченной госпоже Вакери: «Милое дитя, если ты получаешь все письма, которые я тебе посылаю, почтальон наверняка отвлекает тебя от твоих сладких удовольствий в любой час дня и ночи. Весь последний месяц, несмотря на вихрь, когда враги снова нападают со всех сторон… когда зрение мое ослабло, а разум рвется на части, признаюсь откровенно, милое мое дитя: не проходит ни секунды, когда бы я не думал о тебе… Твое прекрасное голубое небо утешает меня, разгоняет тучи. На сердце у меня тяжело, но сердце мое и полно: я знаю, что твой муж добр, мягок и обаятелен… Счастье покоится в единстве. Охраняйте свое единство, дети мои»{672}.

Ответ Леопольдины как бы закладывает фундамент будущих отношений с отцом: «Позавчера меня ждал чудесный сюрприз: прибыл твой бюст. Он удивительно похож. Из-за того, что наша комната маленькая, нам пришлось оставить его у золовки, поэтому я попросила маму прислать мне твой портрет – похожий – или уменьшенную копию одного из бюстов работы Давида. Я поставлю тебя перед моей скамеечкой для молитвы, над жемчужными четками, которые ты давно мне подарил»{673}.

Итак, его изгнали из спальни дочери, но обещали место на ее алтаре. Леопольдина хорошо знала своего отца.

Скучая по Леопольдине и раздосадованный провалом «Бургграфов», Гюго жаждал отдыха. Он решил вернуться в Испанию, в те места, где прошло его детство, – возможно, решение было связано и с тем, что в газете выходили иллюстрированные выпуски «Путешествия в Испанию» Готье. Имея в виду и будущую политическую карьеру, Гюго решил закрепить свою славу специалиста по испанским делам. 13 июня 1843 года он написал Леопольдине, объясняя, почему должен уехать; видимо, он очень старался быть искренним. Испания не упоминалась. Он написал, что едет пить воды на пиренейском курорте: «Поездка ради здоровья… но еще и рабочая поездка, как ты знаешь, как все мои путешествия. Когда я наберу добычу и свяжу ее в узел, я вернусь и обниму вас всех, мои любимые. Господь должен мне хотя бы это».

Виктор и Жюльетта отбыли из Парижа 18 июля 1843 года. Их маршрут был намеренно изломан. Газеты любили писать о путешествиях знаменитых писателей – почти так же, как о придворной жизни. Гюго предпочитал играть в прятки.

Они проехали долину Луары; Гюго считал, что там слишком много тополей – растительных аналогов александрийских стихов, «классическим видом скуки»{674} (над ним еще нависал призрак Понсара). Но, когда они пересекли границу, он тут же вспомнил все чувства, какие испытывал прошлый раз, проезжая по тем же местам. Мучительный скрип несмазанных колес испанской телеги, запряженной волами, стал для него тем же, чем для Пруста – печенье «Мадлен», которое окунают в чай: «Один этот звук тут же омолодил меня. Мне показалось, будто я вернулся в детство. Что-то странное, невыразимое, сверхъестественное сделало мою память прекрасной, как апрельский рассвет. Я снова стал ребенком, я был маленьким, я был любим. Тогда у меня не было никакого опыта, зато была мать. Мои спутники затыкали уши. Я был в восторге»{675}.

Сам Гюго тоже как бы растворился в пейзаже. В воздухе была разлита его собственная поэзия. Псевдонародная испанская песня из сборника «Лучи и тени» пользовалась в Париже огромной популярностью[29]{676}. Впервые Гюго услышал ее в Биаррице, который был тогда тихим рыболовецким портом. Крестьянская девушка плавала между скалами, затопляемыми во время прилива. Гюго стоял на камне и слушал:

Заметив, что за ней наблюдают, девушка вылезла из воды и спросила на смеси французского и испанского: «Сеньор иностранец, conoce usted cette chanson?»{677} – «Кажется, да, – ответил я, – немного». «Разве не напоминает эта сцена Одиссея, который слушает сирену? – спрашивает Гюго у читателя. – Природа всегда отбрасывает нас назад, омолаживая в процессе бесчисленные темы и мотивы, на которых человеческое воображение создало все старые мифологии и эпосы»{678}.

По ту сторону границы, в Пасахесе, он снова услышал песню на свои стихи. Под его балконом стояли на якоре две лодки, и матрос пел «Кастибельсу» за работой: