Читаем Живописец душ полностью

После пикника на горе Коль республиканцы развернули бурную деятельность. Создали новую партию – Республиканский Союз, чтобы выйти на апрельские выборы. Эмма вложила много пыла в предвыборную кампанию. Несмотря на то что правительство в Мадриде предпринимало все усилия, чтобы гарантировать честные выборы, без массовых фальсификаций по всей Испании дело не обойдется, это понимали все. В течение нескольких предвыборных месяцев митинги следовали один за другим. Они проходили в закрытых помещениях, чаще всего в театриках на Параллели, поскольку губернатор запретил уличные манифестации. Эмма приходила на все, вместе с Леррусом или другими ораторами; «товарищ учительница» – так стали ее называть.

На большинстве из них произносила речь. Короткую: ей выделялось ровно столько времени, чтобы она могла призвать немногих присутствующих женщин повлиять на мужей, сыновей, отцов и прочую родню и обеспечить их голоса республиканцам. Женщины не имели права голоса, тем более не могли занимать какую бы то ни было должность, поэтому, выполнив свою миссию, «товарищ учительница» умолкала и ее сменяли мужчины.

Ее речи были полны воодушевления, отличались напором: ей нравилось говорить на публике. Это приводило ей на память отца, и образ его порой представал настолько живым, что горло перехватывало от грусти, и с этим приходилось бороться. Перед этой памятью, этим живым присутствием отступали смущение и страх; Эмма обращалась к отцу, искала его одобрения, от него, не от публики, ждала аплодисментов. За те несколько минут, что ей выделялись, она зажигала аудиторию. Образование, Церковь, монархия, Церковь, Церковь, Церковь… Вожди просили, чтобы на этих митингах не звучали нападки на буржуазию и капитал, поскольку в Республиканском Союзе были представлены самые разные течения – правые, центристские, левые, их объединяло лишь то, что все они отвергали монархию.

Раз уж нельзя было нападать на капитал, Эмма вначале вообще отказалась говорить, но Леррус ее убедил: «Будущее всех стран – в руках рабочих, но сначала нужно опрокинуть гнилую, порочную структуру. Добиться, чтобы касики утратили контроль над выборами. Нам надо постепенно увеличивать свое присутствие во власти. Добьемся всего этого – тогда и наступит наше время».

Мишенью нападок стали монархия и Церковь, тесно с ней связанная. Иногда, стоя на трибуне, Эмма боялась услышать голоса, обвиняющие ее в смерти Монсеррат: вдруг какая-нибудь из анархисток, видевшая, как застрелили ее подругу, встанет и заклеймит Эмму? Но они, наверно, не ходили на митинги, а если и ходили, никак не проявляли себя. Старые знакомые, даже те, кто жил в квартале Сан-Антони, подходили к ней, приветствовали и поздравляли. Только не Далмау. Далмау отошел от рабочей борьбы, как призналась Хосефа, и не мог знать, что это она – «товарищ учительница», даже если слышал или читал о митингах. Думая об этом, Эмма даже заводилась немного: после того, что она претерпела от Далмау, было бы неплохо, если бы он увидел, как она вдохновляет людей, то есть что-то в этой жизни значит. Но всякое желание снова встретиться с ним исчезало, когда она, сходя с трибуны, опиралась на крепкую, мозолистую ладонь каменщика.

В самом деле, и на этих выборах опять выявились массовые фальсификации по всей стране: подкуп избирателей, «карусели», поддельные списки, голосующие покойники, недоступные избирательные участки; землевладельцы и собственники, заставляющие своих арендаторов и работников голосовать как надо; фальсифицированные бюллетени и бюллетени из мелких местечек, не доставленные по почте. Консерваторы, цепляющиеся за власть, продолжали самоуправствовать безнаказанно.

И все-таки в Барселоне, где Леррус наказал своим сторонникам быть максимально бдительными и пригрозил властям беспорядками, если вскроются нарушения, республиканцы получили втрое больше голосов, чем регионалисты: прошел весь список Республиканского Союза.

Если вклад Эммы в приближение республиканцев к власти, о котором говорил Леррус, был ограничен по политическим причинам, все же «товарищ учительница» имела случай чуть позже поквитаться и за цензуру своих речей, и за малое время, какое ей предоставили во время избирательной кампании на митинге в Барселонете, на арене для боя быков, совсем рядом с карантином, где они с Матиасом покупали кур. Около пятнадцати тысяч человек собрались там, двенадцать тысяч расселись в амфитеатре, остальные стояли прямо на арене, чтобы почтить годовщину процесса в Монжуике, которую взяли на вооружение республиканцы, требуя пересмотра решений суда, амнистии для приговоренных и их полной реабилитации.

Зрелище, повторяющееся каждый вечер, когда проходит бой быков, перед Эммой предстало не впервые, они с Матиасом часто встречались неподалеку: ожидая подачки, бесчисленное множество калек с флейтами и аккордеонами соревновались между собой – кто сыграет громче и привлечет к себе внимание. Какофония резала слух. И все-таки Эмма расщедрилась, бросила несколько сентимо, которые и для нее не были лишними, в драную шапку, стоявшую у ног какого-то инвалида.